Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

Но во всяком приходе у историй свои ноги. Пусть средства связи по-прежнему оставались в зачатке, их изобретение уже казалось избыточным, поскольку зачастую, когда ступали мы на чей-либо каменный порог, у меня возникало чувство, что история добралась сюда прежде нас. В трепетном биенье занавески была она, когда прислоняли мы велосипеды, и в пытливом взгляде хозяйки дома или старшей дочери, вытиравших руки о кухонное полотенце и выходивших к нам из домашних теней, читалось: А, так вот он, значит.

Всё Кристи принимал с неизменным своим радушием и теплом. Не выказывал никакого осознания моей холодности и представлял меня словами: “Этот человек вам знаком”. В ответ на это зачастую слышал: “Я знавал отца его и деда его”. Таким вот манером, простым и старым, как сама природа, я оказывался вплетен в ткань Фахи. Хотя по временам попадалась нам троица упрямства, неуступчивости и откровеннейшей упертости, Кристи на свой счет не принимал ничего. Избрав эту естественную тактику, он избегал любых противостояний, и в большинстве случаев, когда люди возражали против электричества, Кристи слушал, кивал, делал пометки и говорил, что мы зайдем позже.

Поскольку машина Государства забывает, что сооружена она людьми, столбы ставили и на тех полях, где разрешения пока не дали, и возникали споры, работа приостанавливалась, и требовали показать подписной лист. У бумаги той юридического статуса не было, но поскольку бумагами удостаивался человек так редко – свидетельства о рождении, браке и смерти описывали трехэтапный ход жизни, – большинству хватало убедительности собственных подписей. У Крегга яму пришлось засыпать, поскольку Сэм заявил, что разрешения не давал. Бригада кидала в нее землю лопатами, как в могилу, а затем стояла, выжидая, пока Кристи показывал подписной лист. Сэм изучил незнакомый росчерк своей подписи, чернильное подтверждение себя самого яростно сосредоточенным прямым школьным почерком, какой, надо полагать, напомнил ему о трудностях обучения письму, о том, как мать лупила его линейкой по костяшкам, отказывая в свободе играть на улице, пока сын не напишет имя свое как следует. Сэм изучил, проглотил гордость тогдашней детской победы. Сказал что-то, но выговорил это, бормоча на внутреннем языке людей, не верящих, что их вообще слышат, и Кристи пришлось переспросить, и на этот раз Сэм кивнул – и парни выкопали яму заново.