Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

Птицы пробудились, но улица еще спала. Первые лучи солнца снимали бледную шаль речного тумана. Словно бы заговорщицки, пейзаж был воистину писан. Не вполне понимал я, что замышляет Кристи. Помню, мы оставили велосипеды у церковной стены, и зашагал он своею походкой, обогнав меня, грудь колесом, через улицу. Кристи, литая глыба человеческого чувства, кратко сглатывал и сиял очами – как человек, решившийся на тактику “всё или ничего”.

– Стойте!

Отдам себе должное. Я выкликнул Стойте! не потому, что знал о том, что́ сейчас произойдет, и не потому что постигло меня озарение или предчувствие, и даже не потому, что знал: необходимо покаяться во лжи до того, как Кристи бросится действовать, а потому что катастрофа – она в воздухе и в крови у человека за миг до того, как ей случиться, и рок размыкает человеку уста, поскольку О боже, ну начинается.

Кристи уже встал в позу, какую принял давеча у Кравена, – запрокинул голову, кулаки вниз – и вот запел. Он исполнял ту же самую печальную любовную песнь, закрыв глаза и во все горло, на что пес Нолана из Ноланова двора отозвался тихим скулежем, словно знал: пусть нужда человеческая в музыке одновременно и таинственна, и повсеместна, улицы Фахи этой частоты не слыхали, и были в ней тарарам, рира[70] и опасность. В тиши утра после Воскресения песня получалась еще громче, покатый склон Церковной улицы – словно перекошенный зевок, лавки и домики – нестройная шеренга, изогнутая запятой, замершая под небесами и опаловыми, и розовыми, – картина подлинного земного покоя или к нему очень близкая.

Кристи пел песню витринам Аптеки Гаффни. Я стоял чуть поодаль, словно тот, кто держит под уздцы лошадей.

Не могу сказать, хорошо ли он пел, могу сказать, что пел громко – уж точно громче, чем кто угодно, исполнявший любовную песнь на улице этого или любого другого прихода в Клэр. Пел, закрыв глаза, но прицельно, по-священнически вскинув лицо. В уме видел он ее. В этом я не сомневаюсь. Если бы въехали вы в Фаху в тот миг, если б вошли с того или иного конца в спавшую деревню, в милости и покое едва-едва рожденной рассветной зари, двух автомобилей и перевязанных пачек газет у почтовой конторы, вы б услыхали его – и тоже не усомнились бы. Зажмурившись, напрягши все жилы на шее, в бурлившем поту от темного пива и с полоумной пеной у рта, он голосом своим придавал ей бытие и силою древнего пыла, портера и повеленья старой песни так же и видел ее. Ту ли Анни Муни многолетней давности, или же ту, что из церкви Святой Цецелии прошлого утра, сказать не могу. В любви я не был даже любителем и в чувстве, способном уцелеть в глубинных потоках времен, не смыслил нисколько.

Но, думаю, пока пел, он был зачарован вымыслом и на тонком фундаменте лжи, что она заметила его в церкви, признала и улыбнулась ему, подобно всем влюбленным мужчинам, быстро возвел розоцветность соответственно своей надежде: как после Пасхальной службы Анни Муни заторопилась в аптечную лавку, с лихорадочным сердцем перевернула картонку “Закрыто”, не веря свидетельству глаз своих: Он ли это действительно? Как же смог он найти ее? Как поспешила наверх, на площадку лестницы, решительным шагом, в главную спальню, чтоб сесть на жемчужную кромку шенильного покрывала и следить сквозь вуальную сокровенность тюлевой занавески, как Кристи с каким-то юношей вышел из церковных ворот; как ахнула она непроизвольно – глаза ее не обманули, это действительно он (и десятилетия не пригасили его капитанской бычьегрудой красы); как щеки ее зарделись, ущипнутые воспоминаньями, а правая рука вознеслась к груди; как остаток дня прошел кувырком; как позднее сидела она, прямая и учтивая, ведя скучные, не умягченные подушками досужие разговоры с далекими родственниками мужа, аппетита не имея, во рту металлический привкус, ум изрезан серпами вопросов; как вернулась домой рано вечером, поискала утехи средь аптечных порошков, укоряя себя за глупость, когда открыла рот в девичьей попытке выпустить бабочек, щекотавших ее изнутри.