Искра войны [СИ litres]

Жена у Абесибо Наура слыла редкой красавицей. Ей уже было под полсотни лет, но она смогла сохранить красоту тридцатилетней, красоту удивительно породистую.

Как и ее супруг, Марьи родилась в Апельсиновом саду, некогда принадлежащем Нор’Эгусу. И как у многих эгусовцев, глаза у нее были цвета меда. Сама она тоже напоминала медовую статую: загорелая, с кожей цвета латуни, с подернутыми кроткостью глазами тигрицы, с тонким станом хищницы.

Прекрасная Марьи была одета, как и все покорные элегиарские жены, во множество тканей, но казалось, что тело ее двигается будто отдельно от одежды – и каждому открывалась ее природная грация и утонченность. Марьи не баловалась модой и не белила отчаянно лицо, как это делали придворные, но, сделай это, возможно, она бы не была так красива, как сейчас. И все взгляды устремлялись к ней. Все смотрели не на королеву, сидящую в кресле, как в железных тисках, а на Марьи, которой подчинялось все пространство вокруг. Она то и дело двигалась, улыбалась и гладила мужа по плечу, позволяя себе прилюдно это выражение любви. А вокруг нее сидели ее дети: красивые, статные, с таким же затаенным хищным взором, передавшимся и от отца, и от матери.

Один лишь Мартиан Наур, младший сын архимага, сидел отстраненно где-то сбоку, ближе всех к Юлиану. Облокотившись в кресле на руку, он задумчиво глядел на еще пустую сцену.

Юлиану редко приходилось видеть такую благородную мужскую красоту, как у Мартиана. Разве что у Дзабанайи Мо’Радши, но привлекательность посла складывалась более от его обаяния, от его горящих огнем глаз, которые разливали вокруг кипучую энергию. Глаза же Мартиана были кротки, взгляд его – задумчив, а красивые черты обрамляли этот спокойный, в чем-то угнетенный взор.

Пение труб прервало разглядывание семейства Науров. Меж трибун зажглись светильники, развешанные на жердях, и взор Юлиана устремился туда.