Безопасность непознанных городов [The Safety of Unknown Cities]

Он был не просто изуродован. Он превратился в нечто неописуемое.　

И хуже всего была не опаленная, безволосая макушка, похожая на гниющий баклажан, не руки в струпьях и глубоких ожогах и даже не пенис, сочившийся из хрустких складок теперь не семенем, а зловонным гноем и неспособный пролить даже каплю мочи без убийственно невыносимой боли.　

Хуже всего были зеркала.　

Здесь их, как выяснилось, великое множество. Обитатели Города обожали наблюдать за собственными выходками, и для удовлетворения вуайеристских наклонностей тут имелось все необходимое.　

Зачастую в самый неожиданный момент, завернув за угол переулка или осматривая базар в поиске новых непристойностей, Брин улавливал свое отражение и невольно прикасался к лицу, не веря, что чудовище в зеркале действительно он и все его обаяние и приятная интеллигентная наружность, вся его мужская привлекательность сгорели, оставив лишь опаленный, кровавый кошмар.　

Чудовище действительно было им.　

Впрочем, даже больнее становилось от реакции других людей, чья брезгливость еще сильней унижала потому, что здесь и так хватало искалеченных, странных и чудаковатых.　

Горожане глазели вслед и шептались. В месте, где сексуальная неразборчивость возведена в культ, никто не искал его внимания и не отвечал взаимностью на попытки сблизиться.　

Брин пытался утешиться тем, что хотя бы жив. Филакис верно сказал: остаться в дымящемся отеле означало бы верную и мучительную смерть.　

Впрочем, возможно, так было бы лучше...　

Брин отогнал эту мысль. Он боялся смерти и заплатил бы любую цену, чтобы ее обмануть. Даже если понадобится пройти через жуткое зеленое пламя и стать жалким вассалом — Филакис не использовал это слово, но суть та — анорексичного тирана, чьи сексуальные наклонности даже для него тайна.　

Обоюдовыгодная и удобная сделка — вот как назвал их союз череполицый Турок.　

Брин остается жить в новом и разительно изменившемся обличье (благодаря какому волшебству, он не знал), а взамен выполняет поручения Филакиса.　

— Мои прихоти... — Турок грустно посмотрел на него из-под тяжелых век, прикрытых в имитации скорби, — минимальны. К тому же они в твоем вкусе. В основном ты будешь делать что заблагорассудится... пока это меня забавляет.　

«И как это понимать? — гадал Брин. — Способен ли Турок шпионить за мной даже сейчас, пока я скольжу по сумрачному миру улиц-туннелей и безликих глинобитных домов, из узких окон которых порою выглядывают вслед озадаченные или молящие лица, прячась за резными деревянными решетками? Улыбается ли он, когда я приостанавливаюсь всунуть три обгоревших пальца-культи в женщину, что, раздвинув ноги и губы, приглашает всех прохожих трахнуть ее либо приласкать? Эта женщина — одна из немногих, кто не отпрянул от моего прикосновения, но лишь потому, что прикована цепями к металлическим столбам. Забавляется ли Филакис, когда я срываю с груди очередной отслоившийся кусок мяса, забрасываю себе в рот и испытываю легкую дрожь ужаса или того хуже — нездоровое возбуждение?»