Балканская звезда графа Игнатьева

Скалон слишком долго возился с дешифровкой текста, и некоторые слова, составленные по его догадкам, заставили Игнатьева и Нелидова строить разные предположения, которые кончались фразою: «Может, стоит ещё раз спросить государя? уточнить?»

— Ни за что, — великий князь был категоричен, — я всё беру на себя. Спрашивать не хочу: раз спросишь, станут говорить, зачем вы так сделали, а не эдак. Одним словом, государь предоставляет мне дело, и я отвечаю: будет исполнено. Напишите, Александр Иванович, телеграмму: «телеграмму № такой-то получил, а также две от Горчакова; всё будет исполнено». И больше ничего. Будем спрашивать, государь тотчас пошлёт за Горчаковым, а тот станет лишь путать.

Так и поступили. Но тут как снег на голову свалилась и ещё одна депеша от Горчакова. В ней канцлер оповещал, что разослал по пяти посольствам информацию о намерении русской армии мер по защите жизни и имуществу христиан в Константинополе.

— Как бы хорошо было получить эти две депеши в начале января, когда всё было в нашей власти, — вырвалось за обедом у Скалона, — а теперь упущено время, которое на войне — как говорил Наполеон — считается секундами. Прошло же если не четыре недели, то целых три!

— Теперь ничего из этого не выйдет, — грустно заметил Газенкампф.

— Бедный Газенкампф, как он взволновался и встревожился! — пошутил великий князь.

— Как же не взволноваться, когда нам угрожает европейская война, к которой мы не готовы? Ведь это страшное дело! — парировал Газенкампф.

Только на следующий день пришла ещё одна телеграмма из Санкт-Петербурга, разъяснившая непонятные места предыдущей депеши царя. Она была датирована 29 января и где-то долго и подозрительно плутала... День был очень холодным. Стужа особенно резко ощущалась после вчерашнего тёплого весеннего дня; за ночь погода изменилась, наступил мороз с пронизывающим до костей ветром. Хотя в помещении конака, занимаемом великим князем, было относительно тепло и в каждой из комнат его покоев стояла маленькая железная печка-буржуйка, Николай Николаевич чувствовал лёгкий озноб. Это был не столько озноб от сырости комнаты, сколько от неприятного внутреннего ощущения тревоги. Далёкий Петербург представлялся ему Сфинксом, леденящим душу, и ещё больше его пугала та мера ответственности, которую взвалили на него на финальной стадии этой военной кампании — теперь хочешь не хочешь, а надо отвечать за каждый свой шаг, за любое слово... Со вчерашнего дня он раздумывал, как должен вести себя в новых для себя условиях, мысленно проигрывая этап за этапом, задачу за задачей. Как главнокомандующий, как военный, он прекрасно понимал всю сложность задачи по овладению высотами у Константинополя, что турки за истекшие недели успели сделать всё, чтобы укрепить этот важный опорный рубеж. Он также знал, что у него нет ни подходящих осадных орудий, ни броненосного флота, чтобы противостоять англичанам, ни резервов, и его люди вымотались вконец после утомительного перехода через Балканы. Даже фуража для конницы нет. Не оставалось и моральных сил сопротивляться нажиму со стороны Петербурга, нажиму со стороны старшего брата — императора, подталкивающего его к принятию определённого и безотлагательного решения. В такие минуты Николай Николаевич остро ненавидел себя: будучи по натуре человеком слабым и нервным, он всегда колебался в сложных жизненных обстоятельствах.