От Голливуда до Белого дома [In My Own Fashion. An Autobiography]

Я не собирался звонить ей и не стал этого делать, но сидел у телефона и ждал ее звонка. Намного проще было бы самому набрать ее номер и вновь обрести контроль над ситуацией, но гордыня все еще владела мной. Через несколько дней она позвонила. Мы встретились за ланчем, и она сказала, что нужно получить согласие ее семьи на брак. «Они столько для меня сделали, это самое малое, что я могу сделать для них».

Я согласился познакомиться с ее матерью. Это была привлекательная в прошлом женщина, страдавшая затянувшимся нарциссизмом бывшей красавицы. Говорила она в основном о себе, и даже когда хотела похвалить Джин, неизменно возвращалась к себе, любимой. «Некоторые говорят, — с кокетливым смешком заметила она, — что моя дочь очень хороша собой, а мать — еще лучше». Мне эта леди не понравилась, и наши чувства были взаимными. Она начала постоянно настраивать Джин против меня, называя мошенником и уродом. «Сколько красавцев падает к твоим ногам, — говорила она дочери, — а ты почему-то выбрала этого».

Все яснее становилось, что наш поезд уже ушел. Джин не была полностью под влиянием матери, но той удалось посеять достаточно сомнений в перспективах нашего романа. Мы все еще встречались, но это были свидания в голливудском стиле — сплошные лучезарные улыбки на камеру. Рекс Сен-Сир устроил костюмированный бал в «Чирос», и мы с Джин туда пришли: я в костюме казака, а она оделась русской крестьянкой. Когда мы оказывались вместе, все у нас было хорошо. Мы разговаривали, бабочки опять начинали порхать в животе. Но слишком многое работало против нас, и руку к этому приложила не только ее семья, но и Twentieth Century-Fox. Если уж Джин Тирни собиралась замуж, то студию устраивал только звездный роман с известным мужчиной, а не с каким-то непонятным дизайнером из Европы. Рекламный отдел непрерывно поставлял ей кавалеров из мира шоу-бизнеса, чтобы ее имя упомянули в колонке светской хроники: «Джин Тирни всю ночь протанцевала с Микки Руни[92]…»

Мое имя тоже упоминалось в газетах, и впервые — в негативном контексте. Мисс Хедда Хоппер[93], которая много чего понапишет обо мне в последующие месяцы, дала первый залп: я, дескать, одевал дочь Муссолини. И что? Мотивировка была приблизительно такой: «У нас в Америке достаточно собственных талантов, так зачем нам нужен иностранный дизайнер, особенно тот, кто был тесно связан с Эддой Муссолини Чиано?»

Между тем война разгоралась. Америку изо всех сил подталкивали к вступлению в нее, и я испытывал смешанные чувства. Я не любил фашизм, особенно в его немецком варианте, но у меня было много итальянских друзей, которые окажутся в стане врага; кроме того, мне не нравилась идея заключить союз с коммунистами, лишившими мою семью ее достояния. Именно в это время у меня произошла очень неприятная стычка с одним из младших братьев Хакима — Рафаэлем, утверждавшим, что он — обладатель черного пояса по дзюдо. Мы были на скачках Браун Дерби и, как обычно, зашли там в ресторан — Питер Лорр, Жан Негулеско, Гилберт Роланд, Рафаэль Хаким и я. Встретив в ресторане своего итальянского приятеля, я начал беседовать с ним по-итальянски, как вдруг Хаким вскочил из-за стола и налетел на меня: «Нам тут не нужны чужие языки, — сказал он так громко, что весь зал замер. — Я запрещаю тебе говорить по-итальянски».