Самодержавие на переломе. 1894 год в истории династии [litres]

Антураж отставки – от выбора для миссии Ренненкампфа чрезвычайно значимой для Кривошеина даты до одновременного с удалением из МПС демонстративного разжалования из придворного чина, – несомненно, изначально был рассчитан на максимальный пропагандистский эффект. По-видимому, молодой император своим первым кадровым решением стремился продемонстрировать обществу и главным образом сановной и чиновничьей иерархии, что не следует надеяться на ослабление свойственного его отцу стиля руководства, послать им своего рода метку, что никакого облегчения после перемены верховной власти не будет и что с каждого, кого уличат в должностных преступлениях, будет спрошено сполна. Кандидатура Кривошеина для такого показательного дела была во всех отношениях удобна. Коррумпированность министра, а также его моральный облик и манера обращения с подчиненными ни для кого, в том числе для первых лиц, не являлись секретом. Куломзин в воспоминаниях привел высказывание Николая II в адрес Кривошеина, сделанное накануне отставки министра путей сообщения: «Он уже шесть месяцев, как у нас с отцом был на замечании»[324]. Отправляя Кривошеина в отставку, император как будто просто доводил до завершения задуманное отцом – аналогичным образом выглядело его решение по поводу строительства порта именно в Мурмане.

Но если вспомнить, как высокопоставленные чиновники боялись покойного государя, то прозрачный намек его сына должен был стать для них предельно понятным. Большей острастке способствовал и казуистически точный расчет момента отставки – в день тезоименитства министра, 14 декабря, на мученика Аполлония Антинойского.

К тому же в этот день в министерской резиденции произошло освящение домовой церкви, и в самый разгар торжественного приема, устроенного Кривошеиным по такому случаю чинам его ведомства, хозяин получил высочайшее уведомление подать прошение об отставке и одновременно узнал о лишении придворного чина гофмейстера. Однако при таком раскладе тем более оказывались значимыми формально-юридические обоснования увольнения министра. Что же конкретно вменялось в вину «ростовскому Кречинскому»?

Куломзин в воспоминаниях сообщил о дознании, проводившемся в отношении Кривошеина секретным образом летом 1894 г. следователем по особо важным делам. Тогда была собрана информация по двум фактам. Во-первых, о покупке главой Министерства путей сообщения местечка Шклов. Во-вторых, о действиях Кривошеина по поставке шпал из принадлежавшего министру леса для казенной железной дороги.

По первому факту было установлено, что Кривошеин обязался перепродать «посредствующим евреям» участок принадлежавшего его имению леса «на сруб». Когда же губернский лесоохранительный комитет запретил вырубку леса, Кривошеин «отказался дать удовлетворение евреям-комиссионерам», ссылаясь на комитетское решение. Иначе говоря, «надул» посредников. «Маневр ловкий, – заключил по этому поводу Куломзин, – но неудобный для министра».

Второй факт был еще более «неудобным», так как напрямую свидетельствовал о коррупционных действиях министра. Кривошеин продавал еврею, занимавшемуся поставками на местную казенную железную дорогу, шпалы из собственного леса. К тому же было доказано «дурное качество» части шпал. Дознание выявило и еще один дискредитировавший Кривошеина факт. Его шурин, екатеринославский губернский предводитель дворянства Струков, находясь в министерской квартире (а значит, при очевидном пособничестве самого министра), заключил с управляющим некоей казенной железной дороги договор о «снабжении этой дороги топливом и шпалами»[325]. Богданович сообщила любопытную подробность этой сделки. Деловым партнером Струкова оказался начальник Рижско-Орловской железной дороги Вас. Ник.