![Дело о деньгах. Из тайных записок Авдотьи Панаевой [litres] - Читать Любимую Русскую Полную Книгу 👉 Read-E-Book.com](/uploads/posts/books/5/3/3/0/9/delo-o-dengah-iz-tajnyh-zapisok-avdoti-panaevoj-litres-download.jpg)
Дело о деньгах. Из тайных записок Авдотьи Панаевой [litres]
- Автор: Чайковская Ирина Исааковна
- Язык: русский
- Год: Алетейя
- ISBN: 978-5-00165-055-3
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Дело о деньгах. Из тайных записок Авдотьи Панаевой [litres]». Краткое содержание книги:
Сашенькой он звал ее про себя; на людях же и даже наедине, в те редкие минуты, когда они оставались вдвоем, – только Александра Александровна. Как же не подходило это громоздкое имя ей, двадцатилетней – столько ей было, когда он впервые ее увидел, – земному ангелу. Ему она – тогдашняя – напомнила Ребекку с литографии, купленной им, еще студентом, в лавке старьевщика. Ребекку из романа «Иваное» Вальтера Скотта, с тем же печальным и одухотворенным лицом, каким наделил прекрасную еврейку неизвестный художник. Однако было в ней и еще что – то, проявляющееся со временем все заметнее, и это «что – то» впоследствии слилось в его сознании с еще одним художественным творением.
Прошлым летом, по дороге из Зальцбрунна в Париж, посетил он Дрезден, а в нем прославленную галерею, где видел Рафаэлеву «Мадонну». Первая мысль была: это она, Сашенька. При всей простоте были в этой божественной женщине аристократизм и царственность, а еще – сознание своей великой силы и равнодушие, а, может, и презрение к окружающей (хотя и невидимой) толпе… Как сумел художник подсмотреть эти черты, скрытые за ангельским ликом? И ведь сколькие обманулись – тот же Жуковский, видевший в «Сикстинской» исключительно божественное и святое…
Впрочем, думать, анализировать, сличать черты мог он только в отдалении, рядом же – терялся, краснел, путался в словах… Их было четыре сестры, четыре неземных существа: Любовь, Варвара, Татьяна и она, самая младшая, Сашенька. А ввел его в дом, привез в родовое именье Прямухино их старший брат, Мишель Бакунин… И если бы не он и не это райское место, кто знает, что случилось бы с Висяшей. То было очередное тяжкое для него время. Катастрофическое. Журнал «Телескоп» вместе с его главным редактором Надеждиным, пригревшим Висяшу, давшим работу, кров, возможность писать и печататься, пошел ко дну. Бурю вызвало «Философическое письмо», опубликованное в журнале без подписи. Но и при отсутствии подписи вся Москва знала, что автор его Петр Чаадаев, и вся Москва громко возмущалась его непатриотическими жесткими высказываниями.
«Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя», – писал он.
«По мере движения вперед пережитое пропадает для нас безвозвратно», – писал он.
«Века и поколения протекли для нас бесследно», – писал он.
И наконец:
«Мы принадлежим к тем народам, которые… существуют лишь для того, чтобы преподать великий урок миру».
Страшные в своей беспощадной наготе утверждения ранили душу, пудовые литые слова придавливали к земле, крушили легенду о великой и славной империи и об ее благословенном народе. Только и оставалось, что зацепиться за мысль о «великом уроке», да кто же знает, в чем состоит этот великий урок? И не на потеху ли миру написал о нем автор?
Висяша втайне восхищался храбрецом и одновременно с беспокойством ждал продолжения: что будет. И возмездие не заставило себя ждать. Личным распоряжением императора журнал закрыли, беднягу редактора сослали в Усть – Сысольск, цензора, человека заслуженного и пожилого, прогнали с должности, а самого Чаадаева официально объявили сумасшедшим, что влекло за собой ежедневное освидетельствование императорским лейб – медиком на предмет утраты рассудка.
Висяша тогда отделался довольно легко: у него на квартире произвели обыск и изъяли все до одной бумаги, принадлежавшие несчастному Надеждину.
«Что было бы, если бы Чаадаев отдал статью мне?» – думал в те дни Висяша. Больше года он заменял Николая Ивановича на посту редактора, пока тот был в заграничном вояже. Пребывание в Европе, свободный европейский дух, видно, лишили Надеждина привычной осторожности и редакторского чутья, вернувшись, он тут же опубликовал крамольное чаадаевское сочинение.
Надеждина Висяша навестил незадолго перед тем, как тот отправился в ссылку, – сморщенного, жалкого, почти старика, – а было ему всего 32 года, – хватающего себя за голову, стенающего, что теперь никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах, что проклинает тот день, когда взялся за издательское дело… Висяше было его жаль: Надеждин, как и он, пробивался из низов, из духовного сословия, блестящими способностями добился университетской кафедры, сделал себе имя среди издателей… и вот как повернулось. И опять в голову лезла назойливая мысль: а если бы не он, а я?
Михаил Максимович Попов, прежний Висяшин учитель, ныне большой чин в тайной полиции, обретавшийся в Петербурге, как невидимый господь Саваоф с небесной высоты, грозно хмурил брови, посылая бывшему ученику свое предупреждение: не сметь! благоразумие и умеренность, благоразумие и умеренность, благоразумие и уме…