Дело о деньгах. Из тайных записок Авдотьи Панаевой [litres]

Не постучавшись, вбежала Агриппина. В одной руке у нее было чайное блюдечко с чашкой чая и куском белого хлеба, в другой поводок. Поставив блюдечко на столик, свояченица занялась собакой, норовившей подбежать к Висяше и лизнуть.

– Сидеть, дурень, я кому сказала, сидеть!

Пока Агриппина приструнивала Моншерку Висяша сумел кинуть записку поверх писем и задвинуть ящик. Довольный, он даже подмигнул Моншерке, сидевшему наконец – то смирно; однако взгляд собачьих глаз, устремленный на Висяшу, словно говорил: «Все равно ты мой хозяин, сколько она ни кричи и ни дергай за поводок».

Агриппина заговорила быстро и глядя в сторону. Видно, опять была не в духе, и в этот раз он догадывался почему: Мари не взяла ее в церковь, оставив присматривать за «больным».

– На кухне пусто, печь не топлена, Пелагея сегодня празднует Троицу, – она вздохнула, – а меня Мари попросила накормить вас завтраком и разложить складную кровать на дворе. Пойдете?

Он кивнул. После вчерашнего пребывания в четырех стенах захотелось на воздух, тем более, что погода была теплая.

Быстро выпив чаю и съев кусок хлеба, он надел на себя старое зимнее пальто, вязанную Агриппиной шапку немецкой шерсти, обмотался шарфом и, опираясь на ее руку, под радостное повизгиванье Моншерки, вышел во двор. Солнце его ослепило. Как же хорош, как по – новому сладок был божий мир! Раскладная кровать была поставлена там же, где обыкновенно располагался зеленый диван, – под двумя обычно облезлыми дворовыми деревцами. Сегодня же они приняли совсем другой вид – зазеленели каким – то фиолетовым цветом, приосанились. Стало понятно, что это тополя.

Когда, подоткнув его со всех сторон одеялом, Агриппина ушла, уводя с собой Моншерку, Висяша закрыл глаза. Этой минуты он ждал все утро. Ему хотелось остаться одному и вспоминать. Записка разбередила душу, напоминая о той, которую он не забывал все эти годы, месяцы, часы и мгновения своей жизни: Сашенька…