Бегство. Документальный роман

На факультет почвоведения стеклись студенты со всех концов огромной страны – с Сахалина на самом что ни на есть дальнем востоке, из Калининграда (бывшего Кенигсберга), что на самой западной оконечности СССР, из Мурманска, что на севере, на Кольском заливе Баренцева моря аж за Полярным кругом, и с южных широт – из Астрахани, Баку и Ташкента. Кроме того, именно в университете я впервые в жизни ощутил региональное и диалектическое богатство русского языка – познакомился с ним не из чтения, а из живого каждодневного общения со своими сверстниками. Я говорю не о разнообразных акцентах, с которыми по-русски говорили уроженцы разных республик и автономных регионов (гортанно-горловые кавказские акценты; хрипловато-влажное, фрикативное «ɦ» говоривших по-русски украинцев; оглушенные согласные и распевные гласные у прибалтов). Нет, меня куда больше заворожило разнообразие региональных говоров и разница в произношении и словаре у тех одноклассников, для которых русский язык был родным. Меня всегда занимали вопросы этнографии и диалектологии, а тут богатство русского языка открылось передо мной вживую. Так, к примеру, я сдружился с Ваней Говорухиным, сыном репортера районной газеты из-под Горького (Нижнего-Новогорода). Я зачарованно вслушивался в его характерное для волжан оканье. Оканье придавало его словам особенную звучность, потому у Вани и ударные, и безударные гласные «о» звучали почти с одинаковой мощью, – сущая Иерихонская труба у тебя над ухом.

Особого, пусть и краткого, упоминания заслуживает прослойка моих бывших однокурсников, которые поступили в университет уже после прохождения армейской службы. На них при поступлении распространялись особые привилегии, но вот только многим после двухгодичной армейской или трехгодичной флотской службы нужно было сначала освежить свои знания школьной программы на особом подготовительном отделении. Поэтому выходило, что для получения университетского диплома им нужно было проучиться на год дольше, чем остальным. Как правило, «армейцы» (или «ветераны», как бы их назвали в Америке) были на четыре, а то и шесть лет старше нас, недавних выпускников школы, вчерашних старшеклассников. По сравнению с мальчишками семнадцати-восемнадцати лет, «дембеля» смотрелись, да и держались, настоящими «мужиками», носили усы, а то и бороды, красовались своей брутальностью, бывалостью, физической подготовкой. К тем, кто не служил и «пороху не нюхал», они относились покровительственно и с легким презрением, как умудренные жизнью старшие братья. С их точки зрения студенты-москвичи из интеллигентных семей были привилегированным пластом, воплощением роскошной столичной жизни. А мы, московские пижоны, поглядывали на демобилизованных как на неотесанных мужланов. Двое из армейцев отслужили «в Афгане». Они не упускали случая поведать какую-нибудь страшную бывальщину: как их сбросили на парашютах в глухой аул, чтобы биться с моджахедами, а вокруг – враждебное местное население. Или же как они разводили собак, чтобы ими питаться в зимние месяцы. Эту войну невозможно было выиграть, но вопреки всему Советский Союз вел в Афганистане военные действие до 1989 года. Само физическое присутствие реальных демобилизованных «афганцев» на нашем курсе заставляло нас, мальчишек, особенно остро почувствовать, как реальна угроза загреметь в армию и попасть в пепло.