Бегство. Документальный роман

5. Московский университет

Комплекс зданий Московского государственного университета (МГУ) расположен на высоком правом берегу Москвы-реки. Когда-то эти живописные места лежали за чертой города и назывались Воробьевыми горами, а в 1935 году были переименованы в Ленинские горы. Знаменитый университет на Ленинских горах, с его главной башней, некогда считавшейся высочайшим зданием в Европе, обязан своим появлением послевоенному взлету сталинского ампира. В 1999 году Ленинские горы опять переименовали, а вернее, возвратили им первоначальное историческое название. Но в памяти о студенческих годах я все равно продолжаю подниматься на Ленинские – а не на Воробьевы – горы по пути в университет, а потом спускаюсь с этих высот к той, совсем другой жизни, которая лежала не за горами.

Только теперь, семнадцатилетним университетским студентом, я впервые не чувствовал себя одиноким чужаком среди своих однокашников. А еще я впервые в жизни ощутил себя одним из многих звеньев и цепочек в разнокалиберном сообществе студентов, и это тоже было для меня совершенно новым опытом. На нашем курсе (потоке) на факультете почвоведения МГУ было чуть более ста человек, и вместе мы составляли пестрый групповой портрет этнического, языкового – и даже религиозного – многообразия жителей Советского Союза. Разумеется, русская стихия преобладала, а вторыми по численности были украинцы, причем из разных областей Украины, включая бывшую Северную Буковину и Закарпатье. (Белоруссы тоже были на курсе, но не могу сказать, чтобы они заметно проявляли свою национальную принадлежность.) Но тем не менее, восточные славяне не были доминирующим большинством. У нас на курсе были представители по крайней мере дюжины разных народов и этнических груп. Были среди нас студенты-кавказцы: армянин, грузин-мегрел, два азербайджанца (один из которых именовал себя «турк»), чеченец и лакец (из Дагестана). Несмотря на застарелые, многовековые конфликты между этими народами и национальными группами, несмотря на разную религиозную принадлежность их предков, очутившись вдали от родного дома студенты-кавказцы образовали единый хребет (простите за непрошенный каламбур) и держались друг друга. Были у нас также и студенты из Поволжья: татарин и башкир с характерным именем Салават. Среднюю Азию на курсе представляли узбек и киргиз. Время от времени потомки эстонцев и литовцев поднимали над нашим потоком довоенные прибалтийские флаги. Добавьте к этому советскому коктейлю молдаванку, польку и двух студентов из Болгарии, – и вы окажитесь в том кипящем котле языков и этносов, в который я угодил в сентябре 1984 года. Естественно, русский язык был для нас всех lingua franca, но вокруг говорили и на других языках. «Западенцы» толковали между собой на языке, который казался мне тогда скорее польским, нежели русским. Представители тюркской языковой семьи могли объясняться между собой на своих родных языках: татарин запросто понимал азербайджанца, азербайджанец – узбека и так далее.