Белый морок. Голубой берег
- Автор: Головченко Иван Харитонович, Мусиенко Алексей Григорьевич
- Серия: Тетралогия о подпольщиках и партизанах #2
- Год: 1986
- Язык: русский
- Год: Советский писатель
- Переводчик: Изида Зиновьевна Новосельцева
- Жанр: Военная проза
Электронная книга - «Белый морок. Голубой берег». Краткое содержание книги:
— Люди надежные?
— Люди как люди.
— Ты как, Давид?
Тот равнодушно махнул рукой:
— Поступайте как знаете.
Матвей отобрал четырех крепких односельчан, которые должны были попеременно нести носилки, взял еще Варивона и, не дожидаясь темноты, повел свою группу. Осторожно спустились в балку, пошли среди зарослей ольшаника по колено в высокой траве. Над болотом от мошкары было аж серо. Учуяв поживу, ненасытные существа осатанело набросились на людей. Те то и дело хлопали себя по шее, щекам, сердито отплевывались, дымили цигарками. Но тщетно. Мошкара облепляла лица, забиралась под одежду, набивалась в нос, лезла в глаза.
— Да нас тут заживо комарье сожрет!
— Нужно скорее выбираться из этого ада. Будто других дорог мало… — раздавались недовольные голоса.
— А кто на тех дорогах? — отозвался Довгаль. — Что, по карателям соскучились?
Снова воцаряется тишина. Лишь чавкает под ногами болотистая почва, настороженно шушукаются потревоженные кусты и звенит-вызванивает беспокойное комариное царство. Все поглядывают на запад: скоро ли зайдет солнце? Но оно повисло над самым горизонтом и ни с места.
— Куда же мы все-таки движемся? — спросил Варивон Довгаля, когда они прошли около часа.
— В Бантыши. Село такое есть.
Миколаевщане переглянулись между собой и опустили глаза в землю. Словно знали нечто такое, о чем не решались говорить вслух.
— А далеко это?
— До сумерек доберемся.
— В Бантышах у тебя родня или просто знакомые?
— А не все ли равно? — ответил кто-то вместо Довгаля. — Главное, чтобы толк из этого похода вышел…
«Так-то оно так, но с Бантышами у них связана какая-то тайна. Какая? Что они скрывают?» — строил догадки Варивон. Но допытываться не стал.
Нескончаемо тяжелой оказалась дорога вдоль болота. Уже и солнце успело утонуть за пригорками, и синие сумерки залегли в балке, а они все топтали и топтали высокие луговые травы. Но вот балка круто сломалась вправо. За поворотом они увидели окаймленное шатрообразными вербами матовое зеркало пруда. За вербами, на холмах, там и сям виднелись белые хаты.
— Вот и пришли! — сказал кто-то с облегчением.
В зарослях кустарника Довгаль подал знак остановиться:
— Дальше я пойду один.
— А может, подождем, пока там улягутся? Зачем лишний риск? — сказали почти хором миколаевщане. — В Бантышах ведь много полицаев…
— Не рискуют только на кладбище, — отделался шуткой Матвей и через минуту уже был на тропинке.
Он хорошо знал эту неприметную для постороннего глаза, протоптанную с незапамятных времен тропинку, тянувшуюся по взгорью к хатенке. Сколько раз в морозы и ливни приходил он сюда вслед за сумерками и возвращался домой с первыми солнечными лучами! Все тут было знакомое и родное! И облысевший прибрежный спуск, и старый сад с дуплистыми грушами, и калитка во двор, где под раскидистым берестом в затишке примостилась опрятная хатка на две половины с резными наличниками. О, как легко и сладостно ходилось ему когда-то по этой тропинке! А потом… Он и потом частенько наведывался сюда, только чаще в полуночную пору, чтобы не попадаться никому на глаза. И уже не стлалась радостным ковром под ноги сотни раз исхоженная тропка, и не встречал волнующим шепотом сад, и не улыбалась ясными очами хата с резными наличниками. Нежданный, нежеланный, он припадал в отчаянии к такому же, как и сам, печальному бересту у крыльца и ждал, безнадежно ждал ту, что невзначай заронила в его сердце зерна трепетных надежд…
Иногда из-за темных окон слышался женский смех, долетало ласковое мужское воркованье. И от этого в груди Матвея круто поднималась удушающе-тугая волна, красноватая мгла застилала глаза, в голове вспыхивало такое, что руки сами просились испепелить дотла всю усадьбу. Чтобы не натворить беды, нырял с разгона в остекленевший за ночь пруд и плавал там, пока не коченело тело. А потом мрачный, разбитый возвращался домой и зарекался вспоминать о той тропке. «Все! Это уже навсегда! Больше не ступит моя нога в Бантыши! Умерла для меня София, бесповоротно умерла!» Но проходил день, другой, и какая-то неодолимая сила снова гнала его за добрый десяток километров к грустному бересту у крыльца опрятной хаты с резными наличниками. И так неделя за неделей, месяц за месяцем. Пока случилось то, что рано или поздно должно было случиться.
…Тогда тоже был тихий летний вечер. И такие же туманы клубились над прудом. В полночь он прибился к хате с резными наличниками, притаился за берестом и в тысячный раз стал перетряхивать в памяти воспоминания. И вдруг до его слуха донесся сдавленный женский плач. Припал ухом к окну — да, в хате безутешно рыдала София. Не помня себя он бросился на крыльцо, забарабанил в дверь.