Конные и пешие

— Конечно. Это у меня родовое. Мама двенадцать лет работает поваром в столовой.

— Ого, значит, было сытое детство.

— Нет, сытого детства не было, но и голодного тоже.

— Ну а что повлекло в науку?

— Наука, — кивнула Валя, но так как он молчал, в ожидании смотрел на нее, добавила: — У меня есть свои честолюбивые замыслы.

— Я могу быть в них посвящен?

— Нет, — сказала она категорично.

— Значит, будем считать: у тебя есть своя важнейшая тайна.

— Тайна есть у всех. Без этого не бывает личности.

— Понятно. Мы боремся за самостоятельность.

— И без этого не бывает личности, — рассмеялась Валя; ему все больше нравилось, как она открыто смеется, и верхняя полная губа при этом чуть подворачивается, открывая ровные свежие зубы. И все же он чувствовал: хоть и разговор у них шел непринужденно, некий барьер отчужденности стоял между ними, и этот барьер надо было как-то сломать, а иначе трудно быть полностью раскованным.

— Ну и личностью быть трудно, — усмехнулся Виталий и пристально посмотрел ей в глаза. — Порой это может привести к неприятностям.

— Не приведет, — медленно сказала она, и Виталий успокоился, решил: все идет как надо, сразу видно — она хорошая девочка, и впереди их ждет приятный вечер; она ведь понимала, зачем сюда идет, и не надо торопиться… Никогда не надо торопиться. Надо дать ей возможность поговорить, наверняка ей есть что порассказать, излить душу, такие, как она, это любят, а после исповеди доверие неизбежно.

— У тебя в институте неприятность? — спросил он, закуривая и подвигая ей пачку сигарет. Она взяла сигарету, но прикуривать не спешила.

— Нет, у меня не может быть неприятностей.

— Так не бывает.

— Бывает, если сумеешь отрешиться от себя… То есть, я хочу сказать: если не замыкаться только на себе самой. Если будешь понимать, как мучаются иногда другие, то твои неприятности всегда будут казаться ничтожными.

— Это что-то из религии. Впрочем, говорят, это модно.

— Нет, это не из религии, это из размышлений.

— Ну, тогда нужны примеры, чтобы было ясно.

Валя взяла его зажигалку и прикурила, даже не прищурившись от дыма, в ее темных глазах забрезжило дальним светом; она немного подумала и сказала:

— Ну хорошо… С некоторых пор мне снится страшный сон. Огромный пустой город. Улицы, дома. Над всем этим холодное, мраморное небо. А в городе ничего живого. Ни людей, ни птиц, ни кошек, ни собак, даже червяков нет в газонах, да и на газонах нет травы. Черные, мертвые деревья. И только дома и машины. Пустые машины, автобусы, троллейбусы. Но тишины нет, моторы продолжают работать. Им ничего не сделалось. Вот такой сон. Правда, страшно?

— Где-то я это видел… Давно… Ага, вспомнил. В фильме Бергмана «Земляничная поляна». Еще часы без стрелок…

— Нет, у меня часы со стрелками, и они идут. Я не видела этого фильма. Но боюсь, что кто-нибудь такое увидит наяву.