Будь ножом моим [litres] [Be My Knife]

Мириам, раз за разом ты приходишь и отпираешь меня потайным ключом. Откуда у тебя это провидческое знание обо мне? Послушай историю.

(Нет. Нужно отправить ее отдельным письмом. В отдельном конверте. Так, как это было.)

20.8

Однажды давным-давно (лет двенадцать ему было) он возвращался вечером из кино вместе с Шаем, который был его лучшим другом до самой армии. У дома Шая они распрощались, и мальчик пошел дальше один. Дома его ждали – ты уже знаешь кто. Так стоит ли удивляться, что он особо не спешил?

Посмотри на него. Вот он идет один по переулку, пытаясь освежить в памяти сладостные впечатления от фильма, подпорченные поездкой в автобусе, где трое маленьких арсов[23] (которых тогда называли хулиганами) осыпали его насмешками, приставая к нему и только к нему. Шай сидел рядом, и его белые ноги дрожали, спрятанные в штанинах. И все знаменитое остроумие двух друзей, наводившее трепет на одноклассников и учителей, вдруг лопнуло с громким треском, размазавшись по лицу, как чересчур амбициозный пузырь из жвачки.

Итак, он шел по тихой пустынной улице, изо всех сил стараясь позабыть то, что почувствовал, когда Шай посмотрел в другую сторону, словно ослепнув и оглохнув, отстранившись от происходящего. А еще он понимал, что на месте Шая повел бы себя точно так же, и едва не плакал, проклиная свою беспомощность. И он дал себе слово, что отныне и на веки веков перестанет воровать деньги на покупку книг из священного кошелька. С этого самого дня он начнет воровать деньги, чтобы купить гантели, и будет тренироваться как зверь, дни и ночи напролет, чтобы накачать мускулы. Но он понимал, что и это ему не поможет, что нет в нем той силы, что по мановению волшебной палочки сращивает мечты с мускулатурой, нет того, что превратит Тарзана, вопиющего у него в душе, в кулак, способный раскроить челюсть хулигана в автобусе. Что нет в нем той таинственной силы, которая, видимо, превращает обычного человека в мужчину. И что даже если он ударит кого-то, всем сразу станет очевидно, что это действие несвойственно его натуре. И покуда он размышлял об этом, на улице появились две женщины. Они шли ему навстречу – молодая и старая. Не такая уж старая – зрелая. Они шли медленно, умиротворенно, переговариваясь тихими голосами, держа друг друга под руку и излучая тепло, которое он тут же ощутил, от которого тут же словно очнулся.