Будь ножом моим [litres] [Be My Knife]

Но пока нужно опустить голову и терпеть молча – например то, как отец в течение двух месяцев называет меня в женском роде: «Яира, приди, Яира уйди…» А почему? Да потому, что увидел, как я дерусь с соседским мальчишкой на тротуаре перед домом. Я, как ни странно, сразу уложил его на землю – случилось чудо, небеса подыграли мне, послав более слабого противника. Но, отправив его в нокаут, я тут же дал деру, оставив его в слезах на тротуаре. Я не переломал ему кости, как надлежит мужчине, не оторвал ему яйца – словом, не сделал ничего из того, что ужасно хотелось увидеть моему отцу, следившему за нами через закрытое окно. Во время драки я на секунду поднял голову и увидел за стеклом его перекошенное лицо: оно окрасилось в пурпур и корчилось, будто тлея в огне. Сам того не осознавая, он засунул оба кулака глубоко в рот, и я видел, как его зубы вонзились в них со смесью кровожадности и ужаса брошенного щенка. Бедный мой отец.

А когда я вернулся домой, он уже ждал меня – с тем коричневым и тонким инструментом, который умел так мастерски выдергивать из брючных петель стремительным свистящим рывком, – и тут же, без лишних сантиментов, начал меня колотить. Коричневый и тонкий работал сверхурочно. Так в нашем семейном кругу до сих пор шутят в подобных ситуациях: «Ой, а помните, как Ири рассердил отца, и коричневый работал сверхурочно», – и все смеются до слез. Не суть важно – он избил меня ремнем, а когда это не принесло ему ожидаемого удовлетворения, бросился на меня с искусанными в кровь кулаками, и все его маленькое мягкое тело дергалось и трепыхалось. Его налившиеся кровью глаза полыхали яростью. Никогда прежде при мне этот человек не дрался врукопашную. Он всегда становился мягким, понимающим и подобострастным, если кто-то обгонял нас в очереди в кино или загораживал ему выезд с автостоянки. Ты бы видела, как он лебезит перед полковником – своим начальником – и перед сыном полковника. А один раз, когда сосед-мерзавец, этот убийца Суркис, влепил мне пощечину посреди улицы за то, что я слишком громко кричал с двух до четырех часов дня, отец тут же ушел с балкона в квартиру, чтобы не видеть этого, – но я-то его видел! Не суть важно. Он бил меня, а я корчился, то и дело повторяя себе, что все в порядке, что так и надо, отцы бьют детей, а ты чего хотел, чтобы было наоборот? И вообще, это всего лишь часть великого испытания – так я размышлял, сгибаясь под градом его ударов.