Последний подарок Потемкина [litres]

Найти осеменителя было делом часа. И вскорости Сенька Черноморд предстал перед разгневанным князем. Видеть Светлейшего в состоянии ярости было зрелищем не для слабонервных. Но казак спокойно выдержал тяжелый взгляд единственного Потёмкинского глаза. Только переступил с ноги на ногу, погладил усы и кашлянул ожидающе.

– Объясняй! – глухо сказал князь, развалившись в походном кресле.

– Пьяный був, з корсарами грецкими пили, Алексиано поминали.

– Пузо видел?

– Ну, так…

– Придется тебе жениться, Семене…

– Не бувать тому!

– Это ты мне, «не бувать тому», кажешь, морда твоя рёпаная?

– Княже, ти ж знаеш, як я вас уважаю…

– Тогда женись, сволота хохлатая, не гневи меня!

– Що б запорожец на жидивке одружився? Ну не можно, пан Грыцко!

– А мы ее покрестим! Ты шо, когда свой дрын впендюривал, также за православную веру радел?

– Кажу ж вам, пьяный був, бис попутал…

– «Пьяным черт качает». Покрестим ее и поженим вас. Завтра же. Вот и все.

– Не бувать тому, хучь вбивай!

– Ну, что же, это мысль интересная, хоть и не шибко оригинальная. Не женишься, так тому и быть. На смерть пойдешь. Вот те крест.

Сенька с хрустом расправил плечи, привычно пригладил усы и медленно, даже как-то лениво произнес:

– Я вот одного не можу зрозумить, як ясновельможный пан-князь може до смерти загубити свого переданного сотоварища через нехристь поганую? Може, пан сам боле не з християнинами, а з жидовинами, з врагами христовыми?

В шатре наступило гробовое молчание. Было слышно только, как жужжит одинокая муха, да тяжело дышит охрана. Светлейший встал. Очень медленно подошел к казаку. Рванул на нем рубаху и, ткнув массивным пальцем с перстнями в его голую грудь с маленькой зеленой сафьяновой ладанкой на кожаном шнурке, процедил:

– А то я смотрю, ты у нас шибко большим христианином заделался! Только креста нательного я на тоби штой-то не бачу, може потеряв где, а може пропив… А може, он тоби грудь дюже жжет, а?

И, не услышав ответа, взял Сеньку за оселедец и притянул к себе. Сказал жарким шепотом:

– Как там в песне? «Мине ангел понесе в небо за чуприну»? А хошь, казак, я заместо ангела тебя зараз на небо спроважу? Только там, на небе, мабуть, и места немае буде для тоби, наихристианнейший Семене…

– Трындеть мы усе горазды… – тоже тихо ответил Сенька.

– Тю! – с некоторым удивлением произнес Светлейший, – да ты ж у нас герой, хоть и сволочь. Ну что же. Бывает и такое. Може, желаешь на шабелюках порубиться, «героичный» пан Симеон? Всё честно буде. Як дуель. Слово шляхтича Потёмкина. Ось тоби шанс – князя зарубать, а?

Глаза казака на миг сверкнули злым бирюзовым огнем. Он шумно раздул ноздри, резко выдохнул, заиграл желваками. Подумал с полминуты. Только вздымающаяся могучая грудь выдавала его волнение. Потом сказал, уже спокойно:

– Негоже нам рубиться. Не по-лыцарски выйдет. Ежели я тебя зарублю, мне с того славы мало будет. Ежели ты меня, и того хуже. Позор буде. Не княжье це дило… – и, помолчав, добавил: – коль задумав мене уморить, то я той смерти не дюже боюсь. Лыцарь тильки позора боится. Я хочу славно померти, як справжний козак. Ты уж, княже, не видмовляй в одолжении, – и, криво улыбнувшись, добавил: – Як бывшему учителю твоему фехтування…