Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

У Куни музыки не было, но вроде бы ожидалась позднее. Заглянуть и сразу уйти, не пропустив по одной, было б неучтиво. Миссис Куни за стойкой улыбкою своей могла б затмить и епископа, сообщил ей Кристи.

Затем мы взобрались на велосипеды и слезли с них через пятнадцать ярдов – попытать счастья у О Коннора, где правила хорошего тона были те же и где на табурете у стойки Денис Духан, предтеча грядущего, зарабатывал себе на жизнь собственной популярностью. Духану перепала часть небольшого приза в Лотерее[68], а поскольку удача, подобно проказе, передается через прикосновение, Денис за небольшую мзду позволял себя потрогать. Кристи заплатил ему три пенса, получил за это пять секунд и тут же почувствовал себя везучим.

Младший Крехан обретался, вероятно, у О Коннора, иногда бывал у О Ниалла, говаривали, что играет он и у Молони. Но в тот вечер ни в одном месте, когда мы там оказывались, его не находилось.

Пабы, последовавшие за этими, слились в ту ночь воедино и растеряли имена. Во многих была музыка, всю ее играли облаченные в костюмы люди, пылкие, великолепные и в тщеславии или позерстве не замеченные. Музыкантов от публики не отличишь, пока не возьмут они в руки инструменты, – вот что загадочно. Смотрелись они как сельчане, приземленные люди земли, застенчивые, неброские, курили папиросы и желали безмолвных или же малых бесед над пинтою, без всяких свидетельств своего дара. Никакой явной тяги брать чехлы с инструментами с подоконника, где те были навалены, не выказывали – покуда не брались за них. Дымный темный угол занюханного паба забывал, что расположен в тьмутаракани. Делался он средоточием внимания, центром, а мы – сообществом, сгрудившимся у столов, где за брошенными окурками, дымившимися в пепельницах, и пинтами, замершими в полуплеске, две скрипки, флейта и концертина растягивали время так, что было оно разом и теперешним, и многовековым.

Не вся музыка выходила великолепной – но не для Кристи. Его она трогала, а бывало, когда завершался какой-нибудь рил и начиналась джига, я слышал его Вот молодец-то и Ага или громкий хлопок.

Когда музыка завершалась, музыканты опускали инструменты, брались за стаканы и возвращались к своей привычной застенчивости, однако подпуская блеск в глазах, когда встречались они взглядами друг с другом, – молчаливое признание, как мне казалось, не столько того, что они сыграли музыку, сколько что они при этом присутствовали.