Чернобог (СИ)

Наконец, рёв шамана стал постепенно утихать, стук колотушки замедляться, и камлание кончилось уже знакомым по представлению у Коленкура коротким «чу». Митя сам распахнул двери, его советники, сколько их было, метнулись кто куда, и колдуны прикрылись руками, боясь быть задетыми. Вайкут имел вид мрачный и бледный. Берзарин, памятуя про плату, забеспокоился, что духи взяли с Мити слишком много, но тот отрицательно покачал головой.

— Ничего они не взяли, Афоня-ойун. Это и плохо. Они нам ничем помочь не могут.

— Ах! — не сдержал огорчения Берзарин и жалобно сдвинул брови. — Совсем ничем? Вовсе?

— Они — ничем, — загадочно прищурился Митя и всмотрелся в других колдунов. — Афоня-ойун, я с тобой наедине хочу поговорить. Пойдём, по крышам побегаем.

Тиронов с Иронделем поняли, что дальше будет информация не для их ушей и почти синхронно пожали плечами. Афанасий оделся и вылетел следом за вайкутом. Митя какое-то время вёл его по крышам, и граф узнавал маршрут. Они направлялись к катакомбам. У самых руин, где Афанасий и познакомился с Митей, тот уселся на кусок стены, снял меховую шапку и решительно сказал графу:

— Я тебя уважаю, Афоня-ойун. Ты хороший колдун.

— Спасибо, — волнуясь, отозвался граф, — но всё же, что с ребёнком? Возможно ли зачать его без женщины?

— Несколько духов поведали мне интересное, — Митя растёкся по стене и заболтал ногой, — из них один был отцом моего отца. И он привёл отца твоего отца.

— Богуслава? Отцом Богуслава? Ты со Святославом говорил?

— И с тем, кто назвался Яковом, на одной ноге.

— Яковом Берзариным! — воскликнул Афанасий. — Великим Вием!

— Яков сказал, что его родила собака. — Митя пристально глянул на графа. — Святослав подтвердил его слова.

— О, — заулыбался Берзарин. — Про Якова много небылиц хаживало. Такой уж он был человек, легендарный ветрогон. Говорили, что он приручил и духа-червя под Сухарной башней, а ты бы его видел!..

— Про собаку правда, — заявил на полном серьёзе Мстислав. — И это не всё. Яков помог твоему отцу с твоим рождением. Через камлание моего деда. Ты тоже от собаки, Афоня-ойун.

Берзарина моментально прошиб холодный пот. В душе взыграла ярость вперемешку со страхом, стало тошно и обидно, будто заносчивый мальчишка плюнул ему в душу. Да, отец никогда не говорил Афанасию о матери, но оно было и понятно, та умерла! Но чтоб собака!

— Ты лжёшь, — Берзарин сжал кулаки, но ничего больше не смог возразить, так как чёрные ягоды узких глаз мигом обратились на него. Митя смотрел сочувственно и открыто.

— Я тебе не лгу. Я ищу решение, как ты просил.

— От собаки… — устыдившись своей вспыльчивости, произнес вслух граф. — Я, дворянин, и — от собаки! Но как? — он развёл руками.

— От севирьской лайки, которую мой дед твоему подарил. Они большие. Собака тебя выносила и издохла.

Берзарин, никак не готовый к таким новостям, прислонился лбом к нагретой солнцем стене развалины и зажмурился. От позора горели щеки и плыла голова. Хотелось вызвать с того света давно почившего отца и залепить ему пощёчину. В мозгу вертелось только: «как он мог!», но и ответ Афанасий знал прекрасно. Фёдор Яковлевич пытался проделать то же, что и теперь его сын — избежать участи душегуба. А Митя, тем временем, продолжал добивать графа безжалостной правдой:

— Вот. Ту собаку мой дед сам выбрал из своей лучшей упряжки. Он же и обряд провёл. Мой дед… На меня был похож. — Мстислав на секунду осёкся и нахмурился.

— Тоже Святослав и шаманил, значит, — ответил Афанасий полумёртвым голосом и потёр уголки глаз, пытаясь прийти в себя.

— Всё должно получиться, — уверил графа Митя. — Только мне надо испросить разрешения и помощи у Улу Тойона.

— Это ещё кто?! — чуя недоброе, взвился граф.

— Покровитель воронов, шаманов и перерождений, — неторопливо отвечал Мстислав и поднялся на ноги. — Только он один и может тут помочь. Ты, Афоня-ойун, за мной не ходи. Не стоит тебе Улу Тойона видеть, а то, чего доброго, заберёт он твою душу. Я сам.

— Митюшка! — взмолился граф. — Давай не будем его звать? Давай оставим дело, как есть! Страшно это всё! И противно Небу!

Бабогуров обернулся и, поцокав языком, напомнил:

— Сила сказал, чтобы был ребёнок. Иначе мне тебя убить придётся. Не хочу я. Ты мне нравишься, оттого я тебе и помогаю. Не тревожься, Афоня-ойун. Всё сладится. Положись на меня.

Он оставил Афанасия курить у лаза в катакомбы, а сам отправился к мёртвым. Берзарину час от часу не легче становилось. Улу Тойон! Он же, вестимо, Куль-Отыр или, проще говоря, Чернобог. Один из двух божеств, которых всуе и упоминать-то было некстати. Хозяин Смерти. Тот, кто отбирает жизни и бросает души в круг рождения. Конечно, к кому ещё тут обратиться! Это было понятно и резонно. Но вот уж, упаси Небо, графу меньше всего прочего хотелось иметь дело с Чернобогом. Узнай Силушка, развеял бы к чертям соба… М-да. Афанасий на всю затянулся дымом. И Митька с таким-то богом да на короткой ноге! Не зря род воронов-Бабогуровых считался среди балясненских колдунов самым мутным, ой, не зря.

— Влип ты в историю, Афанасий, пёсий сын! — посетовал Берзарин и тут припомнил, что часто Марфушка Столетова, грибовская ведунья, и величала его так при встрече.