Изобретая чудеса (СИ)

Мадам Пронина, обескураженная прямотой Ларисы Константиновны, приветственно кивнула и спешно удалилась, нервозно обмахиваясь веером. Лара не любила сплетничества в людных местах, не понимала его, считая если не страшной глупостью, то уж точно одним из смертных грехов, за который карали сразу, насылая нежелательные встречи.

Она хлопнула веером о ладонь, хотела сделать что-то еще, не придумала, решила найти шампанское, остановилась, вздохнула и заметила Каташу.

— Душа моя, — ухватила ее за локоть княгиня, — ты так бледна… Волнуешься из-за своего протеже?

Лара мотнула головой, собралась и потянула подругу в сторону ложи:

— Пойдем же сядем! Скорее в зал! Ежели я услышу еще хоть одно слово о сомнительном отъезде Марка и о том, что он разорвал помолвку, клянусь стихами Рылеева, воткну этот веер кому-нибудь в глаз!

— Будет тебе, душенька, — хихикнула Трубецкая, — все мы, твои друзья, прекрасно понимаем, что он тебя не бросал, что он любит тебя…

— Если бы я это понимала… — Лара смотрела на подругу сверху вниз, желая уменьшится хотя бы до ее размеров.

Обычно, высокий рост добавлял ей стати. Что греха таить, Лара наслаждалась своей значительностью и заметностью, но сейчас, окруженная осуждением и пересудами, она мечтала сжаться до размера клубка и закатиться куда-нибудь под стулья.

Каташа что-то болтала, но Лара даже не пыталась слушать. Нужно ехать в Рождествено и ждать Марка там, а лучше в монастырь уйти! Но, если она пойдет в монастырь, по городу пойдут слухи: без вины виноватых не бывает и с чего же главной блуднице ехать вымаливать прощение, если греха на ней нет?

Она хотела откинуться на спинке стула, но и этого позволить себе не могла. Третий звонок, наконец-то сейчас станет темнее, все будут смотреть на сцену и никто не посмеет докучать ей пересудами. Она устало вздохнула и… и тут, словно гром среди ясного неба, грянул гимн.

Покуда оркестр гремел что-то торжественное, Лара силилась не смотреть на обитателей царской ложи. Холодная, жесткая, недоступная. Точно одна она была во всем зале и смотреть стоило лишь на нее. Николай не сопротивлялся ее чарам, для него Лариса Константиновна была той самой премьерой, которая стоила его подробного изучения.

— Неужто, Лариса Константиновна, тебя так ярко поразило, что наш главный ценитель театра пришел?..

Наконец-то, так и не дождавшись объяснений от Лары, Екатерина Ивановна сложила все частицы диковинного пазла: вольная подруга грустила вовсе не по чудесному графу Булгари, Лариса Константиновна метила куда выше. Едва ли возможным представлялось вообразить чопорного великого князя в отношениях с такой взбалмошной и дерзкой девицей, но чем черт не шутит.

В полумраке переполненного зала Николаю Павловичу мерещилось, что весь свет направлен лишь на нее. Что отблески ламп причудливо отражаются в каждом камне, вплетенном в ее локоны. Дыхание перехватило оттого, что на ее шее красовалось жемчужное ожерелье, им подаренное.

Нужно ехать к Кондраше! Брать ящик вина и ехать к нему. Пусть Лиза с Пелагеей празднуют премьеру, а ей нужно скрыться. Лара точно знала, что он явится к ней домой, потому что точно осведомлен об отсутствии Марка в столице. Голова шла кругом. Стоило первому акту остаться позади, девушка резко встала и поспешила на балкон. Воздух. Ей не хватает воздуха. Беда только в воздухе.

— Добрый вечер, Лариса Константиновна. — Тихий голос и все внутри у Лары сжалось.

— Зачем вы здесь? — Она не обернулась.

— Стараюсь не пропускать громкие дебюты.

— Зачем вы здесь?

Лара, наконец, обернулась. На балконе никого не было. Все это бред. Игра уставшего воображения. Брак — это не про любовь, брак — это про доверие, а Марку она больше не доверяет. Он предал. Предал и сбежал. Будь Ларе чуть больше лет, возможно, она нашла бы в себе силы понять, но ей всего лишь двадцать два. И она из мира, где это еще детство.

========== Переиграем всех ==========

Поздний сентябрь выдался на редкость теплым. Последняя жара давно прошедшего лета накрыла Петербург с головой. Разумеется, хорошая погода, все еще остающаяся редкостью в этом городе, не могла остановить или замедлить тех процессов, которые неумолимо пришли в действие: семьи, способные позволить столичную жизнь, спешили вернуться в особняки, заговорщики стекались в тайные квартиры.

Неспокойным и неуместным казалось это подозрительное солнце. Николая Павловича стали мучать кошмары. Находясь в столице и.о. императора, он был терзаем смутным волнением, которое описывалось короткой фразой: «в городе что-то происходит». Он чувствовал это давно, но сейчас отчего-то особенно ярко. Глупо говорить, что он страдал от одних только подозрений, которые жили в нем уже несколько лет.

Разумеется нет. Николай Павлович тяжело переживал присутствие в столице графини Вовк. Если кому-то могло показаться, что лишь Лара была разочарована отъездом Марка Николаевича Булгари из столицы, то нет. С тяжелым сердцем великий князь должен был признать, что считал дни до отъезда графини. С болью он мечтал о том, как она станет приятным воспоминанием, исчезнув из его жизни.

Николай Павлович был воспитан семьянином, искренне любил семью. Александра Федоровна всегда представлялась ему светом, оплотом нежности, причиной бороться, тем, кого нужно защищать. Вот он идеал женщины. Но тут к нему в душу ворвалась и, перевернув все вверх дном, поселилась Лара. Девушка, которой никогда не было, но которая была всегда. Если бы графиня Вовк не заняла столь прочные позиции в его сердце, великий князь, умевший чувствовать заговоры и странности, наверняка бы провел расследование и определил, что в мире не существует Ларисы Константиновны Вовк, родившейся в 1803 году. Но он был ослеплен, потому, как это делали многие, на все ее выходки вздыхал: «Американка».