Контраходцы [ЛП, демо-фрагмент]

) Караколь, да будет всем известно, был, будет и остается Караколем, иными словами — он в корне непредсказуем. То, что он выхватил — разумеется, жульнически, — первый факел прямо из-под носа и свежей щетины моряков, что потом он театрально шатался среди толпы, держа факел как саблю, опрокидывал в себя спиртное из склянок и выдувал его обратно облаками пламени — все это не выходило за пределы того, чего я мог бы ожидать; но уж точно не то, что он сделал дальше, я хочу сказать — с факелом. В конце концов я стал втайне развлекаться, пытаясь прикинуть, что он собирается делать, зная, до чего его раздражает угадываемое, претит несложный или предсказуемый фарс, а еще — насколько эта взыскательность, столь редкая даже среди самых гораздых трубадуров, сделала его подлинным творцом, ходячим произведением искусства в движении, то есть не его самого — в смысле его тело и душу, но этот хаотически множащийся ансамбль импровизированных действий, жестов или неожиданных коленец, которые сделали его таким раз и навсегда дорогим моему сердцу, и таким исключительно живым.

Итак, он прошелся сквозь плотную массу окружающей оргии, пролагая проходы длинными языками пламени. Он взвинчивал ставки, протягивая — и тотчас отдергивая — факел кому-нибудь в плеяде красивейших фреолок, из которых некоторые, судя по их лицам, были бы совсем не прочь удвоить, как это зовется на их жаргоне, то есть принять любовь, пусть на одну ночь, что предложил бы им наш трубадур. В тот момент я ожидал, что он передаст факел одному из восхищенных мальцов, которых родители не сумели отправить в постель и которые перевозбужденно, совершенно по-детски следили за этим спектаклем. Или, пришло мне в голову, он может швырнуть его в степь: «Моя любовь — ветер», мол. Или еще воткнет его в пасть какой-нибудь овце из фреольского стада, или еще...