В пору скошенных трав

Кроме них, еще никто не вставал…

По темному коридору, крадучись, вышли на лестницу, осторожно щелкнули замком; во тьме ощупью привычно спустились вниз, прикрыли дверь парадного, чтоб не грохнула.

Егор знал, когда лучше идти. В мастерской пересменок, и нужно посмелей, понахальней в самые эти минуты сунуться туда с мешком — и сразу к куче опилок. Авось не заметят… Опилки слева от входа, сам видел… Заглянул вчера и обмер — огромная куча, а они как дураки мерзнут рядом с таким богатством.

Во дворе всем известно: там военное производство и на дверях надпись: «Посторонним вход строго воспрещен». Известно, что делают там ложа для автоматов, но говорят про это шепотком, и готовых лож никто не видел. За проникновение на такое производство по законам военного времени… Однако во дворе многие туда проникали… И даже рассказывали об одном вахтере, который хоть и гнал вон, а все же позволял набрать… Может, и сегодня он дежурит…

Егор один бы управился, да разве бабушку отговоришь — увязалась: «помогу, подержу». Он не догадывался о ее хитрости — она знала: мешок ему одному не дотащить — сил не хватит. Но если прямо так сказать, внук ее вовсе бы не взял — надорвался бы, а приволок. Но надрываться ему нельзя — вот поэтому бабушка его и провожает.

С того мига, как решился пойти на добычу, со вчерашнего дня, Егор чувствовал, как постепенно нарастает противное липкое волнение. И сейчас он был словно в больном бреду. Не замечал сырого мороза с ветром, пробивавшего истертую шинельку, резавшего лицо и шею. Старался только выглядеть спокойным, даже равнодушным.

Бабушка спросила, не забыл ли рукавицы… Не от холода — чтоб ловчей нагребать, руки не поранить о щепки…

Как она-то спокойна и деловита! Не ожидал от нее такого — ведь идут воровать, а она совсем спокойна. Маленькая, в черном пальтеце поскакивает сзади по тропке среди сугробов, почти растворилась в зимнем сумраке, лишь слова слышны да, поскользнувшись, хватается за шинель…

Рукавицы Егор забыл, но нисколько этим не огорчился. Гадкое волнение поглотило всякую рассудительность. Была б дома хоть ненужная скамейка или бумага — что-то годное для печки, — ни за что не пошел бы. Они уже сутки не топили, сожгли все, и в комнате было как на улице — только ветер не гулял. Ходили и спали в пальто. Добыть опилок или замерзать — вот и весь выбор. И Егор пошел.

Двор как черная щель; грязная стена дома с мутными пятнами окон, потом площадка, на ней гора закоптелого снега, накопившегося за зиму (от него весь свет: не будь снега — ничего б не увидели). Там, в конце площадки, — мастерская, и слышится оттуда вой пилы. Скрипит дверь, но входящих и выходящих не видно — светомаскировочка что надо!

Подошли поближе; навстречу — работницы, широкие из-за ватников, стеганых штанов и мешков с опилками. Значит, пересменок начался…

И тут Егор неожиданно вспоминает проходную своего завода, оставшуюся далеко-далеко в осени сорок первого, в зиме сорок второго… Такую же темную, прижатую к почерневшему снегу… И себя тогдашнего… Пропуск спрятан в варежке… И так уверенно, твердо ступается, несмотря на волнение. И волнение другое — не сегодняшнее, волнение ожидания новых людей, незнакомого дела, работы для фронта, для победы. Тогда эти слова были внове и сами несли волнение… Тогда Егор был взрослым, как все, кто шел рядом на утреннюю смену… И еще взрослей, значительней, когда один шел на ночное дежурство перед началом бомбежки. Тогда, пожалуй, еще глубже и шире было чувство уверенности и тревоги…

Сейчас не верится, что он был таким… Не верится. Гадкое волнение сжимает горло.

Бабушка не оглядываясь прошаркивает к двери, шепчет что-то одними губами. Тоже волнуется… «Суси… суси…» Вспомнила Иисуса… А казалась такой спокойной…

Дверь скрипнула ржаво, и оттуда с десяток работниц вышли чередой. Бабушка юркнула в дверь перед последней, и Егор — следом. Вот так так! Оказывается, бабушка его опередила. Он очень этим огорчился и обиделся — и сразу стал спокойней.

Помещение перед мастерской — вроде темного сарая. Справа наверху — синяя маскировочная лампочка висит во тьме мертвой звездой. Когда открывается дверь, из цеха кинжально-остро бьет свет и ослепляет — ничего не разобрать. Визжит пила, гремят станки, раздаются голоса — это все как мешанина…

И тут бабушка опередила — метнулась в темный угол и уже нагребает мешок. «На коленки вставай. Легче грести, и не увидят». Даже сквозь шум из цеха Егор слышит, что у нее пересохло во рту, язык не слушается. Зато он почти совсем успокоился — ведь это его план так здорово удался и бабушка оказалась расторопной помощницей. Он слегка ее отстраняет и принимается за дело…