Генерал Деникин. Симон Петлюра
- Автор: Козлов Александр Иванович, Финкельштейн Юрий Евгеньевич
- Год: 2000
- Язык: русский
- ISBN: 5-222-01001-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Генерал Деникин. Симон Петлюра». Краткое содержание книги:
Книга рассчитана на широкий круг читателей.
Тем временем генералы попрощались с Корниловым до встречи в Новочеркасске и под доброе напутствие тюремщиков-георгиевцев — «Дай вам Бог, не поминайте лихом…» — покинули тюрьму и на квартире ее коменданта переоделись, сильно изменив свою внешность. Лукомский преобразился в «немецкого колониста», Марков — в типичного солдата с разнузданными манерами «сознательного товарища», Романовский лишь поменял погоны генерала на прапорщика, а Деникин обрел облик «польского помещика». И все расстались, решив добираться каждый самостоятельно. Антон Иванович отправился в польскую дивизию, где ему выдали удостоверение на имя «помощника начальника перевязочного отряда Александра Домбровского». Случайно к нему присоединился подпоручик Любокопский, который заботился о нем на протяжении почти всего пути. Чувствовал Деникин себя скверно. Оказалось, что он совсем не приспособлен к конспирации. Разговаривая с подпоручиком по-польски, на вопрос солдата: «Вы какой губернии будете?» отвечал машинально по-русски: «Саратовской». Потом сбивчиво объяснял, как это он, поляк, оказался в этой губернии.
Путешествие совершалось без особых осложнений. На остановке читали приказы о бегстве Корнилова и генералов и о необходимости их задержания. Под Сумами поезд остановился в чистом поле, кто-то объяснил причину необходимостью проверки пассажиров — кого-то ищут. Екает сердце, рука в кармане сжимает револьвер, как оказалось потом, изломанный. За Славянском долгое лежание Деникина на верхней полке кому-то показалось подозрительным. Солдаты заговорили: «Полдня лежит, морды не кажет. Может быть, сам Керенский? (следует скверное ругательство). Поверни-ка ему шею!» Дернули за рукав. Повернулся и свесил голову. Солдаты рассмеялись, не установив никакого сходства, но за беспокойство угостили чаем. Никогда Деникин не соприкасался с гущей революционного народа и солдатской толпой так близко, как теперь, когда никто на него не обращал внимания, а он для окружающих был просто «буржуй», которого толкали и ругали — иногда злобно, иногда просто походя. «Теперь, — писал он потом, — я увидел яснее подлинную жизнь и ужаснулся».
В «Очерках русской смуты» Антон Иванович проникновенно запечатлел исключительно яркие по выразительности, горькие и печатаные картины драм и трагедий периода революции, о которых советская историография, с ног до головы опутанная идеологизированной методологией, предпочитала ничего не говорить, но его, наблюдавшего их воочию, они потрясли на всю жизнь. «Прежде всего, — писал Деникин, — разлитая повсюду безбрежная ненависть — и к людям, и к идеям. Ко всему, что было социально и умственно выше толпы, что носило малейший след достатка, даже к неодушевленным предметам — признакам некоторой культуры, чуждой или недоступной толпе. В этом чувстве слышалось непосредственное, веками накопившееся озлобление, ожесточение тремя годами войны и воспринятая через революционных вождей истерия. Ненависть с одинаковой последовательностью и безотчетным чувством рушила государственные устои, выбрасывала в окно вагона «буржуя», разбивала череп начальнику станции и рвала в клочья бархатную обшивку вагонных скамеек. Психология толпы не обнаруживала никакого стремления подняться до более высоких форм жизни: царило одно желание — захватить или уничтожить. Не подняться, а принизить до себя все, что так или иначе выделялось. Сплошная апология невежества. Она одинаково проявлялась и в словах того грузчика угля, который проклинал свою тяжелую работу и корил машиниста «буржуем» за то, что тот, получая «дважды больше жалованья», «только ручкой вертит», и в развязном споре молодого кубанского казака с каким-то станичным учителем, доказывавшим довольно простую истину: для того, чтобы быть офицером, нужно долго и многому учиться.
— Вы не понимаете и потому говорите. А я сам был в команде разведчиков и прочесть, чего на карте написано, или там что — не хуже всякого офицера могу.
И еще одна зарисовка талантливого очевидца и наблюдателя, выдающегося исследователя русской смуты: «Говорили обо всем: о Боге, о политике, о войне, о Корнилове и Керенском, о рабочем положении и, конечно, о земле и воле. Гораздо меньше о большевиках и новом режиме. Трудно облечь в связные формы тот сумбур мыслей, чувств и речи, которые проходили в живом калейдоскопе менявшегося населения поездов и станций. Какая беспросветная тьма! Слово рассудка ударялось как о каменную стену. Когда начинал говорить какой-либо офицер, учитель или кто-нибудь из «буржуев», к их словам заранее относились с враждебным недоверием. А тут же какой-то по разговору полуинтеллигент в солдатской шинели развивал невероятнейшую систему социализации земли и фабрик. Из путанной, обильно снабженной мудреными словами его речи можно было понять, что «народное добро» будет возвращено «за справедливый выкуп», понимаемый в том смысле, что казна должна выплачивать крестьянам и рабочим чуть ли не за сто прошлых лет их протори (устаревшее: расходы, издержки. — А. К.) и убытки за счет буржуйского состояния и банков. Товарищ Ленин к этому уже приступил. И каждому слову его верили, даже тому, что «па Аральском море водится птица, которая несет яйца в добрый арбуз и оттого там никогда голода не бывает, потому что одного яйца довольно на большую крестьянскую семью». По-видимому, впрочем, этот солдат особенно расположил к себе слушателей кощунственным воспроизведением ектиньи «на революционный манер» и проповеди в сельской церкви:
— Братие! Оставим все наши споры и раздоры. Сольемся воедино. Возьмем топоры да вилы и, осеня себя крестным знамением, пойдем вспарывать животы буржуям. Аминь.
Толпа гоготала. Оратор ухмылялся — работа была топкая, захватывающая наиболее чувствительные места народной психики».
И следующий сколок. Железнодорожник упрекает солдат за бегство с фронта. Солдат оправдывается:
— Я, товарищ, сам под Бржезанами в июле был, знаю. Разве мы побежали бы? Когда офицеры нас продали — в тылу у нас мосты портили! Это, брат, все знают. Двоих в соседнем полку поймали — прикончили.
Меня передернуло. Любоконский вспыхнул:
— Послушайте, какую вы чушь песете! Зачем же офицеры стали бы портить мосты?
— Да уж мы не знаем, вам виднее…
Отзывается с верхней полки старообразый солдат — «черноземного» типа:
— У вас, у шкурников, всегда один ответ: как даст стрекача, так завсегда офицеры виноваты…
— Послушайте, вы не ругайтесь! Сами-то зачем едете?
— Я?.. На, читай. Грамотный?
Говоривший, порывшись за бортом шипели, сунул молодому солдату засаленный лист бумаги.
— Призыва 1895 года. Уволен вчистую, понял?… Да ты вверх ногами держишь!
Солдаты засмеялись, но не поддержали артиллериста.
— Должно быть «шкура»… (так солдаты называли сверхсрочников. — А.К.), — процедил кто-то сквозь зубы».
А тем временем генерал Корнилов следовал в том же направлении, на Дон, во главе Текинского полка походным порядком, прямиком, проселочными дорогами, целиной, по сугробам и болотам, в мороз. Тысячеверстный путь сокращался медленно. За первую неделю прошли 300–350 верст, без дневок, по двое суток не сходя с седел. Выбились из сил и кони, и люди. Передохнуть негде — повсюду, если не враждебное, то неприязненное отношение. Бесконечные стычки. 26 ноября напоролись на бронепоезд. Под Корниловым убит копь. Настроение всадников падало, стали говорить своим офицерам: «Ах, бояр! Что мы можем делать, когда вся Россия — большевик…». Среди стойких и верных текинцев пошли разговоры о сдаче большевикам. Указание офицеров на то, что тогда расстреляют генерала, не меняло настроений. Тогда к текинцам обратился сам Корнилов: «Я даю вам пять минут на размышление; после чего, если вы все-таки решите сдаваться, вы расстреляете сначала меня. Я предпочитаю быть расстрелянным вами, чем сдаться большевикам». Подействовало. Но через день Корнилов решил оставить полк, считая, что без него ему будет легче пробиваться на юг. Переодевшись в штатское платье, он в сопровождении офицера и двух всадников отправился на поезд. Командир полка телеграфировал Крыленко. «Корнилов пропал без вести, полк ожидает распоряжений». А бывший Верховный под видом хромого старика, в старой заношенной одежде и в стоптанных валенках, по паспорту Лариона Иванова, беженца из Румынии, пробивался на юг, к Дону.