Тоска по дому [litres]

Шмуэль, я это уже знаю, будет терпеливо ждать, пока не закончится занятие кружка кроссвордистов. Он будет сидеть в углу комнаты, пить чай и не станет ни с кем разговаривать. Время от времени он будет улыбаться, иногда – чьей-то шутке, иногда – в ответ на собственные шутливые мысли. Время от времени он будет протирать свои поцарапанные очки воротником рубашки. Когда мои занятия с группой завершатся, он не станет набрасываться на меня, но даст мне время свернуть лист картона с кроссвордом, вымыть в туалете лицо, немного поговорить с Ханит и Роненом. Он никуда не торопится. Он знает, что в конце концов я подойду к нему. Он уже понял, что меня привлекают его запутанные сложные теории и красивые слова. «Я размышлял над нашей последней беседой, Амир», – скажет он, садясь рядом. Его слова затронули во мне еще одну чувствительную струну – мою потребность в последовательности, в ощущении, что во всех наших разговорах есть смысл. «Поделись со мной своими мыслями», – отвечу я ему и подопру подбородок в знак внимания.

В прошлый раз, вспомнил я и оторвал зубами кусок целлофана, он снова объяснял мне, почему Бог прозрачен. Почему Священное Писание разделено на две части, а Бог проходит в нем посередине, между красным и белым, по прозрачному пути. Человека всегда привлекают крайности: откусить от красного яблока с древа познания или от белого яблока с древа жизни. А Бог этого не позволяет. Когда он понял, что я не нападаю на его теорию, – как, очевидно, делали многие, не умеющие сдерживаться, – он продолжил уже тише, что Бог открывался ему уже три раза, «на трех перекрестках боли» (его выражение). Он описал мне, как на каждом таком перекрестке являлся ему Бог, – всякий раз по-разному – собакой, нищим, портретом девушки в музее – и я поневоле слышал внутри себя голос родителей, буржуазных социалистов, тот самый голос, который с презрением отвергает все, что связано с Богом. «Стоп, – ответил я этому голосу, – для этого человека Бог – спасательный круг. На пороге гибели в бушующем море собственной души ему является Бог или, если на то пошло, слышится внутренний голос, чистый и здравый, и спасает его. Что в этом плохого? Зачем его презирать?»

«Интересно, о чем Шмуэль будет говорить сегодня, – думаю я и отхожу немного назад, чтобы проверить, ровно ли висит моя картонка с кроссвордом. – Будет ли и на этот раз мое сердце биться в смутном ужасе во время нашей беседы?»