Интонация. Александр Сокуров

Когда вы поняли, что «Хованщины» с Ростроповичем точно не получится?

Мы начали работать с Галиной Павловной над «Александрой». И вот однажды я узнаю от нее, что маэстро болен. Сначала это скрывалось, потом Галина Павловна мне сказала диагноз. При мне был звонок Ростроповича Галине Павловне, когда мы снимали в Чечне, там ей ФСБ специальную линию выделила, чтобы она могла говорить. Ростропович звонил из Швейцарии после операции и говорил: «Я умираю, я не в состоянии пережить это все, возвращайся». У нас была громкая связь, и я все слышал. Она отказалась возвращаться. Сказала, что он должен всю эту тяжесть вынести, что будет все нормально: «Я не могу бросить Сашу, я должна довести все до конца… Ты же когда-то уехал, не сказав нам, свой Белый дом защищать. Вот теперь это мой Белый дом», — говорила она. Я не думаю, что она была жестокосердной, просто она своим поведением как бы сказала ему, что она не верит в то, что состояние его может быть смертельным, она верит, что ему удастся победить болезнь, вот как-то так. По крайней мере она мне это так объяснила, когда мы сидели потом и тихо разговаривали вдвоем… Она ему говорила: «Держись, Буратино! Ты должен держаться, не верь, этого не произойдет!» Но уже тогда стало понятно, что возврата к планам о «Хованщине» уже не будет исходя из его состояния. Эта история — она вся растворена в обстоятельствах жизни, семьи и театра.

Но «Хованщину» вы еще собирались в Мариинском театре ставить.

Да, Валерий Гергиев мне много раз предлагал, но та форма работы, которая возможна с Гергиевым, неприемлема для меня. Мне нужно работать с дирижером. Надо, чтобы дирижер участвовал в оркестровых репетициях — все же оперный спектакль именно так выращивается. А у него нет времени! Я ему говорю: «Валерий, все же вы работаете с режиссером кинематографическим, а не театральным, и у меня другие принципы, я работаю с характерами обязательно. Ваша задача — чтобы актер пропел, а моя — чтобы была понятна драматургия и характеры. Вместе мы соединяем музыку с характерами, и получается сценическое действие, потому что как только мы вышли с вами на сцену, сразу начинается театр. Раз театр — значит, актер должен жить в характере. А это зависит от многих параметров, например от темпа». В Большом театре я на последних репетициях подбегал к дирижеру и говорил: «Ну умоляю, мы же с вами репетировали совершенно в другом темпе! Вы замедляете, чтобы вам было удобно, но все же разрушается!» А он говорит: «А вы так поставили мизансцены и дали такую динамическую задачу, что я не успеваю следить за актером. Я посмотрел в партитуру — а актер уже в другой части сцены. Я слежу за оркестром, поднимаю глаза — и не вижу моего певца». — «Так поищите! Ну конечно, он двигается. А что, он должен стоять на авансцене и петь для вас? Он двигается, у него характер». Вот это ответ на вопрос, почему режиссеру надо работать вместе с дирижером. Конечно, Валерий большой, великий музыкант, настоящий. Я видел спектакли его, которые на самом деле совершенство — в музыкальном смысле. Но, к сожалению, работа с режиссурой, с характерами ему малоинтересна.