Прощание с ангелами

Под фонарем перед их домом шофер-сосед опять поставил свой грузовик с пятиметровым прицепом; между ними существовало негласное соперничество: кто приедет раньше, тот ставит машину на свету.

В коридоре белела подсунутая под дверь записка. Она узнала мелкий угловатый почерк Ридмана, их заместителя директора, зажгла в передней свет и прочла записку, не сняв пыльника и шапочки.

Все начиналось снова. Все было на месте. Кроме Ридмана — тот уехал в дом отдыха в Козеров, перепоручив ей годовой отчет о работе школы и телефонные разговоры со школьной инспекцией, поскольку все сроки давно истекли. Она знала, что ее ждет.

«Школьный отдел отстает, потому что отстает средняя школа имени Гердера».

«Да, с тех пор как Неймюллер перестал быть директором, дела в школе не ладятся».

«Всего лишь год назад числилась образцовой школой, коллективом социалистического труда, а теперь…»

Рут повесила пыльник на плечики, увидела в зеркале глубокие тени под глазами. Ей хотелось ни о чем не думать — ни об отце, ни о школе, ни о той стороне, ни об этой, — но мысли не оставляли ее. У нее был слишком эмоциональный склад характера. Она это знала. И ошибка заключалась в недостаточном умении трезво судить о людях и явлениях.

«Видишь ли, Рут, людей надо принимать такими, как они есть. Если правильно проанализировать обстоятельства, можно весьма точно предсказать поведение тех или иных людей. Не надо вкладывать в людей слишком много собственных чаяний и надежд, непременно разочаруешься».

Эти слова отца она не забыла. Отец обладал теми свойствами, которые делают человека истинно великим; в нем сильные чувства уживались с превосходством разума. Первое не противоречило второму. Она уже не раз задавалась вопросом, что сталось бы с ней, если бы тогда, сразу после войны, она выполнила его желание и поселилась вместе с ним в Рурской области. Но тогда он еще был для нее чужим человеком, больным и уродливым. Она ничего не испытывала к нему, кроме сострадания. И лишь когда они в людской толчее стояли на перроне — он, боязливый, смущенный, не решался поцеловать ее на прощание, только взял ее руку и прижал к своему исхудалому лицу: «Может, ты и права, что остаешься здесь. Кто знает, как оно все обернется после войны», — она впервые захотела потереться щекой о его щеку, робко, торопливо. И он так обрадовался, все глядел, глядел на нее из окна вагона, но рукой не махал. А она, уже когда поезд скрылся из виду, вдруг начала махать, расплакалась. Возникновение отца из небытия не упростило ее жизнь. Ее детский ум отказывался понять, как это вдруг возвращается человек, объявленный умершим. Необычность происходящего было легче постичь, если наделить отца той же необычностью. Семнадцати лет она начала восхищаться своим отцом, обожать его. Отца у нее никогда не было — было только воспоминание или надуманный образ, который он не хотел принимать.