Юная Спасительница (СИ)

Раскаты грома уже давно перестали наводить панику, а дождь, который в последнее время хлещет как из ведра, больше не заставляет мерзнуть или ежиться от одной лишь мысли о нем. Юджин усердно разглядывает одну из настенных полок, на которой красуются надбитые чашки и ваза с засохшими фиалками.

— Всегда любила фиалки, — спонтанно слетает с губ. — Потому что они фиолетовые.

Юджин несносен; выдерживает паузу, прежде чем ответить. Прежде, чем протянуть слово, состоящее из четырех букв с таким выражением лица, будто я выдала что-то чересчур личное.

— Мило.

Проглядев между потрепанными временем посудинами подобие фотографий, я спешу потянуться к ним.

— Что ты творишь? — недовольничает Портер, однако я не изволю отмазаться и снять с себя обвинения. Пусть это и принадлежит отцу, я все равно склонна к варианту обыскаться.

Касание дарует целый поток тепла, расходящегося по всему телу, а взгляд вызывает славное покалывание. Вздрагивающими пальцами обвожу застывшие в кадре фигуры, отчего по кончикам будто бьет током. Электрический заряд придает мне сил перевернуть тусклый снимок и бегло пройтись по вырисовавшимся сзади блеклым буковкам.

Воспоминания оказываются моей ахиллесовой пятой. Сердце падает в ноги, но зрачки не перестают путешествовать по тексту. Кажется, я перестаю дышать, когда узнаю, что этой фотографии лет эдак десять. И я на ней еще совсем мелкая… Неужели все эти годы он хранил память о нашей семье?

Темнота. Смыкаю влажные глаза и, свернув губы трубочкой, стараюсь отдышаться. В окружающем меня черном пространстве появляются танцующие тени ярко-желтых цветов. Среди них выделяется та «самая»: широкие плечи и главный атрибут, по которому я его узнаю везде.

«Дам я тебе пострелять, малая. Только не заебывай».

Черт, как же не хватает его глубоко голоса с нотками пренебрежения, коверканием слов и аналогом акцента, который наследуют обормоты и реднеки.

Иногда мы обменивались улыбками и пожеланиями остаться целостными, однако ничего из ряда вон выходящего; не было ни нежности, ни громоздкой привязанности. И теперь я чувствую нехватку превентивности Диксона. Я заглядывала ему в глаза и озаряла той самой кошачьей ухмылкой, которую, как говорили окружающие, запомнит каждый. Улыбку, тянущуюся тонкой нитью от уха до уха. Стеклянный взгляд и опущенные брови придают некой скрытности и агрессивности. В такие моменты я знала, что Дэрил слегка напуган неизвестностью. И это меня забавляло сильнее. Он сотни раз подряд отшивал меня и прикрикивал, чтобы я, цитирую: «отъебалась». Тем не менее я стояла на своем и не отступала. Да и Дэрил особо не сопротивлялся, иначе бы мне ничего о нем не было известно: ни о его брате, ни о спившемся отце — ни о чем и ни о ком.

«Приди в себя, Лоуренс. Это уже не твой отец. Даже Дэрил-мать-его-Диксон сердечнее твоего предка», — не устаю повторять себе.

Отождествляющие внутреннюю несобранность каракули привлекают мое внимание. Юджин снова и снова наводит что-то ручкой на листе бумаги, да с такой силой, что вскоре продырявит его.

— Если ты хочешь порвать чертов лист, то просто порви его, — не рассчитав громкости и тональности, звучит мой голос как-то раздраженно, однако на деле я всего лишь язвлю.

Юджин привык к этому. Ему не составит усилий пропустить мой сарказм мимо ушей. Что он и делает. Все, что скопилось внутри за долгое время, никак не выходит наружу. Прошлое без отца превращается в гниль, забиваясь внутри. Но для себя я давно решила, что не собираюсь помогать Спасителям. И сейчас, когда внутри клубочком собирается чувство покоя, закрадывающиеся в голову сомнения быстро распутывают этот клубок.

— Помоги, — шепотом обращаюсь к Портеру. Он лишь комкает лист, на котором изображена фигура с непропорционально длинными конечностями, и откладывает его в сторону. Будучи заложницей собственной надежды, я продолжаю пытаться достучаться до Портера: — Есть шанс встать на правильный путь. Сделать то, что следовало бы сделать давно! — недовольно шиплю, смотря на ученого куда яростнее.

— Я не хочу быть втянутым в это, Челси. Прости.

Подсаживаюсь к засыпанному сомнениями Юджину на кровать. Выглядит он так, словно только что вернулся с вылазки и там его чуть не убило. Не отдавая отчета в происходящем, я выпячиваю на него глазки ребенка, который неугомонно попрошайничает купить «вон ту» игрушку.

— Портер, чтоб тебя молнией шандарахнуло! Это касается не только Александрии, и ты прекрасно знаешь, что можешь пожалеть в случае чего!

— Я уже сказал, что не собираюсь вмешиваться в это! Единственное, чего я хочу, чтобы ты прекратила меня донимать!

Реплика Юджина эхом раздается в голове. Будто исследуя мою отпетую черепную коробку, метается всюду и застывает где-то в затылке, отдаваясь болью в этой области.