Белый конь на белом снегу

Два дня Ноздряков с каюром петляли по тундре. Спали на снегу. А снег был, как железо, и от мороза хоть пропадай. Меховая парка только и спасала: Бориса Яра они нашли в стойбище у Янадора.

— Ты что же, черт, чуть не замерз из-за тебя.

— Извини, Ноздряков, далеко уходил. «Дикари» поблизости все пастбища выбили. Хоть к самому морю подавайся.

— Олешек из стада увели?

— Олешек уберег, — сказал Яр.

Ноздряков объяснил:

— А я ведь зачем приехал к тебе: окружком просит еще раз посоветоваться — как промысел «дикарей» наладить. Собирай людей. Я вам тут, кстати, продукты привез, свежие газеты.

Про это и говорит с коммунистами директор совхоза в затерянном в бескрайней тундре тепло прогретом чуме. Охота на «дикаря» — это хорошо, промысловый сезон на два-три месяца продлится, заработок опять же.

— Это-то верно, — раздумывает вместе с ними Ноздряков. — Дело-то оно несложное — с ружьем на «дикаря». А за домашним стадом смотреть не так уж будешь — тут потруднее. Вот в совхозе «Северный» пять лет назад было две с половиной тысячи оленей, а сейчас ни одного.

Старый оленевод спрашивает:

— А почему? Знаешь? — И сам же отвечает: — Пастбища выбили. В том числе, «дикарь» выбил.

— Так-то оно так.

— Но где гарантия, что мы не только сохраним, но и увеличим свои стада? — спрашивает директор.

Борис Яр говорит:

— А наша сознательность?

Необычное это было собрание. Сидят люди кружком в чуме на оленьих шкурах, покуривают, пьют чай, неторопливо разговаривают... Когда прилетели в совхоз, Барсуков, узнав, что директор без него ездил в тундру, хмуро сказал:

— Мог бы подождать.

— За Бориса Яра беспокоился, потому без вас уехал. И опять здесь, в совхозной конторе, как и там, в чуме, те же разговоры: о пастбищах, о «дикаре», о том, что рыба идет и нужно налаживать дополнительный промысел. Барсуков рассказывает:

— Мы ведь много раз этот вопрос ставили перед Госпланом о «дикарях».

Директор спросил:

— Что говорят?

— Суть возражений в двух словах: если, де, мол, мы разрешим вашим хозяйствам вести отстрел «дикаря» на тех же условиях, что и госпромхозам, запустят в совхозах домашнее оленеводство.

— Как же это неверно, — возмутился Ноздряков. — Тот же Борис Яр — он ведь своих олешек чуть ли не к морю готов вести, чтоб только прокормить. А то, что «дикарь» пастбища вытаптывает, а они восстанавливаются только через пятнадцать лет? Это они там, в Госплане, понимают?

— Знают, конечно. Трудный вопрос.

— Нелегкий, Владимир Иванович, но вот оленеводы настаивают — надо его решать.

— Ну что же, будем решать.

Мы вышли из совхозной конторы. Был вечер. Сильно мело. В морозном воздухе тускло желтели огни. Навстречу шли двое. Это был Василий Иванович Яр с женой. Теперь он одет уже в парку и теплые чулки из оленьего меха.

— Уезжаешь, Владимир Иванович?

— Пора.

— А то зашел бы в гости, как в Лескино когда-то.

— Спасибо. Поздновато уже. Завтра вот в Москву улетаю.

— По тому вопросу, об олешках? — спросил охотник и значительно поглядел на жену.