Четыре войны морского офицера. От Русско-японской до Чакской войны
- Автор: Туманов Язон Константинович, Соломонов Борис Владимирович
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: Вече
- ISBN: 978-5-4484-8386-8
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Четыре войны морского офицера. От Русско-японской до Чакской войны». Краткое содержание книги:
Книга представляет интерес не только для любителей военно-морской истории, но и для всех читателей, интересующихся историей нашей страны, не равнодушных к судьбам соотечественников, вынужденных покинуть Родину.
Царившая вокруг нас глубокая тишина, нарушаемая лишь глухим монотонным постукиванием машины да тихой беседой моих матросов, и красота тропической ночи постепенно успокоили наши взбудораженные нервы. Густой и сочный бас Гирса звучал все спокойнее и спокойнее, нотки раздражения пропадали, содержание его речи, из совершенно непечатного вначале, становилось допустимым для ушей детей все более младшего возраста и, наконец, могло уже смело появиться на страницах «Родного слова» Ушинского.
Нам досаждала лишь страшная сырость. Все вокруг нас было не только влажно, но и мокро, точно только что смоченное водой. Вскоре после ужина Гирса начала трясти лихорадка, и я уговорил его лечь. С большим трудом устроили мы с Ляосом из подручного материала подобие горизонтальной плоскости по диагонали кормового помещения катера, но и диагональ оказалась короткой для длинноногого Гирса. Но это уже было непоправимо – не прорубать же было в борту дыру для его ног! A la guerre – comme a la guerre, и мой бедный пассажир, кряхтя и долго приспосабливая свое тощее и длинное тело и больную, на перевязи руку, кое как примостился, наконец, на своем прокрустовом ложе, после чего я укрыл его брезентовым пушечным чехлом, и больной задремал. Я же, взобравшись на машинный кожух неподалеку от рулевого, углубился в свои мысли, посматривая в даль, по направлению к морю, откуда мог появиться коварный враг.
Когда луна побледнела, как лицо Арамиса при вспышке командирского гнева, посерел восток, и одна за другой стали гаснуть звезды, я дал полный ход машине и направился к броненосцу. Коротки тропические сумерки: не успел я еще пристать к трапу, как из-за горизонта брызнули уже горячие лучи, и показалось солнце. Все корабли сильно дымили, и на них заметна была суета, обычная перед съемкой с якоря. Когда мы с Гирсом поднялись на палубу, нас встретил Арамис словами:
– Обождите спускаться. Сейчас выйдет командир. Он хочет с вами говорить.
Разговор оказался кратким и лаконическим. Когда, при появлении командира, мы подняли руки к козырькам фуражек, он быстрыми шагами подошел к нам и, не здороваясь с нами, проговорил, обращаясь к Гирсу:
– Объявляю вам строгий выговор за долгие сборы. – И затем, обернувшись ко мне:
– А вас я арестовываю… – и, резко повернувшись, пошел на мостик.
Мы молча пошли вниз; Гирс, мрачно насупившись, я – с трудом сдерживая… бурную радость. Во мне молчали все столь естественные в таком положении чувства: не было даже намека ни на раздражение, ни на чувство оскорбленного самолюбия, не было места даже простому недоумению – за что? В мозгу сидела лишь одна безумно радостная мысль: «Сейчас я лягу спать и буду спать сколько мне угодно, сутки, двое, трое суток!..»
Быстро спустившись к себе в каюту, я достал свою саблю и понес ее Арамису[82]. Он был у себя, когда я, постучавшись, вошел к нему в каюту. Увидев меня с саблей в руке, он выразил на своем лице глубочайшее изумление.
– Я арестован командиром, Константин Леопольдович, – сказал я, протягивая ему саблю.
Арамис еще более вытаращил на меня глаза и, лишь после долгой паузы и как-то нерешительно, проговорил:
– Хорошо-с. Поставьте саблю сюда, в угол, и отправляйтесь к себе в каюту.
Недоумение Арамиса мне было вполне понятно, ибо арест офицера в условиях нашего плавания был полнейшим абсурдом. Это было уже не наказанием, а скорее наградой. Обычно главная неприятность ареста, оставив в стороне чисто моральную сторону наказания, заключалась в лишении офицера возможности съезда на берег. В то время же мы берега и так не видели; зато арестованный освобождался от непрерывной и днем и ночью работы и вахтенной службы и мог отдыхать и спать сколько душе угодно.
Этот случай ареста офицера был первым на нашем корабле. Его абсурдность и полная беспричинность ясно говорили, что в психике переутомленного и до крайности изнервничавшегося командира не все обстояло благополучно. По-видимому, эти мысли и бродили в голове Арамиса, когда он с таким недоумением и как будто даже растерянностью принимал саблю. Я же сам в то время об этом мало задумывался.
В мгновение ока я был уже у себя в каюте, и, раздеваясь, чтобы лечь в койку, вел следующий разговор с моим сожителем, мичманом Шупинским:
– Ты что же это раздеваешься? – удивленно спросил он меня: – Ведь через полчаса съемка с якоря.
82
У арестованного офицера отбирается его сабля, которая на корабле хранится в каюте старшего офицера, пока длится арест. – Авт.