Новое о декабристах. Прощенные, оправданные и необнаруженные следствием участники тайных обществ и военных выступлений 1825–1826 гг. [litres]

Об участии Корнилова в заговоре стало известно уже к 28 декабря. В журнале Комитета после рассмотрения показаний Щепина-Ростовского было отмечено, что «поименованные» в них офицеры-московцы Броке, Волков, Кудашев и Корнилов должны быть привлечены к расследованию: их предлагалось «…взяв, допросить». Однако у Николая I было другое мнение, о чем говорит помета А. И. Татищева на докладной записке: «Высочайше поведено по надобности требовать к себе в Комитет, но не арестовывать. 29 декабря»[275]. Такое распоряжение было отнесено и к другим офицерам Московского полка. Император усматривал, что полученные показания не содержат данные о принадлежности офицеров к тайному обществу или участии в заговоре со знанием политической цели. Следствие согласилось, что офицеры могли быть в «заблуждении» относительно правомерности новой присяги, т. е. находились в том же положении, что и солдаты Московского полка, прощенные императором. Было решено собрать о названных лицах дополнительные данные: «Взять офицеров сих только тогда, когда необходимо нужно будет»[276]. Тем временем проводилось расследование в полку; офицеры привлекались к допросам полковой следственной комиссией; по некоторым данным, они были арестованы. Часть сведений, собранных в полку (главным образом, среди нижних чинов), была представлена Следственному комитету; эти данные сопоставлялись с показаниями М. Бестужева и Щепина-Ростовского[277].

Главные свидетели и обвинители М. Бестужев и Щепин-Ростовский утверждали, что членами тайного общества офицеры-московцы не являлись и его цели не знали. В отношении Корнилова оба показали: 12 декабря он согласился препятствовать присяге, а во время ее проведения отказался от данного слова. Кушелев, согласно свидетельству Бестужева, 12 и 13 декабря заявлял «о своей решимости» не присягать и даже «хотел вести 4 роту». Этот офицер считал, что нужно быть верным тому, кому присягал; этим он обосновывал свое участие в заговоре. Из показаний следовало, что Бекетов знал о намерениях заговорщиков, но не согласился принять в их действиях личное участие; в то же время он не уведомил о намерениях заговорщиков начальство. То же относилось к Цицианову. Цицианов слышал от офицеров о желании не присягать и не возражал им[278].

Следствие обратило внимание на показания Щепина и Бестужева, но поскольку офицеры-московцы не принимали участия в мятеже и «находились при своих местах», то «подозрение не было очень сильное». Император поручил великому князю Михаилу Павловичу отобрать у них показания, не арестовывая; офицеры отвергли обвинения в согласии участвовать в заговоре и мятеже; император повелел оставить без внимания прозвучавшие показания. Но последующие показания Бестужева, Щепина и материалы следствия в полку обнаружили, что отрицание это являлось «ложным». Однако пока шло рассмотрение дела полковой следственной комиссией, Комитет решил не привлекать офицеров к главному расследованию[279].