Меж двух мундиров. Италоязычные подданные Австро-Венгерской империи на Первой мировой войне и в русском плену

Итальянские власти отмечали готовность со стороны пленных взять снова винтовку, но рассматривали это скорее как лакмусовую бумажку для проверки патриотизма, а не как первый шаг к действительной военной службе. По этому поводу правительство и Верховное командование долгое время занимали запутанную и более или менее сознательно двусмысленную позицию. Что произойдет с пленными по прибытию в Италию? Пойдут ли они в итальянскую армию? Все или только патриоты-добровольцы? И, если их мобилизуют, можно ли их посылать на передовую против прежних соратников? Эти и другие вопросы одержимо задавали италоязычным пленным, но они в течение многих месяцев давали уклончивые и противоречивые ответы.

И всё же собирать сведения было нужно. Можно ли верить, что солдаты, по своей воле или невольно избежавшие ужасов войны, могли с энтузиазмом относиться к перспективе вернуться в окопы и стрелять по вчерашним товарищам? Могут ли они пойти самым радикальным путем против своих соотечественников, против страны, где оставили свои семьи и имущество? Австрийская контрпропаганда сразу же заявила о последствиях такого выбора: для «предателей», захваченных на поле боя, ничего не остается, кроме виселицы и конфискации имущества.

Напрасно пленные обращались к итальянским властям в России за точной информацией. Начиная с июня 1915 г., они направили поток писем консулу в Москве Адельки Гаццурелли, дающих полный спектр позиций тех, кто выбрал Италию или же склонялся к этому, а также социокультурное разнообразие авторов посланий. Четыре трентинца, трое из которых были офицерами, литературным языком объявили себя «истинными итальянцами» и «дезертирами по убеждению», попросив дать им немедленно итальянское подданство, дабы «выполнять свой долг с винтовкой в руке»[341]. Не взяв на себя такого обременительного обязательства и используя совершенно другой лингвистический регистр, фриулец и истриец, заявившие о себе как «желающие итальянского подданства», заявили о своей давней мечте «освободиться от оков австрияков»[342]. Многие в принципе не сомневались в своем выборе, но всё же просили дополнительную информацию, «не желая легкомысленно сделать первые шаги, которые могут навредить»[343]. Один пленный интересовался, будет ли он «в Италии полностью свободен, или же будет зачислен в войско против Австрии, принужденный снова воевать» (чего он не хотел). Автор письма просил некую «гарантию, не желая пожалеть о том, что сделал»[344]. Консул на этом письме поставил три восклицательных знака и пометку «не заслуживает ответа», что недвусмысленно свидетельствует о неодобрении утилитарного тона поставленных вопросов. Но даже и тем, кто более деликатно обратился с вопросом, будет ли зачисление в итальянскую армию обязательным или нет, 22 июня Гаццурелли был вынужден ответить, что окончательное решение по существу еще не принято[345].