Письма о русском экзистенциализме

Поскольку у Сартра бытийственные позиции «я» и «другого» равноправны – симметричны, борьба с целью подчинить – объективировать партнера оказывается взаимной и межличностные отношения предстают бесконечной последовательностью однотипных реакций субъектов друг на друга. Сартр говорит о «чистом отражении отражаемого сознания» – о «зеркальных играх», которым предаются «я» и «другой»[168]. По сути, моделью такой ситуации общения являются два зеркала, направленных друг на друга; обусловливающие при этом одна другую две дурные бесконечности почему – то всегда признавались колдунами за подходящую для их манипуляций оккультную среду. Но и без всякого колдовства, как показывает Сартр, чистый эгоизм вырождается в беснование, – ведь именно такова метафизика садической пытки. Здесь предел развития аффекта ненависти: древние аскеты прекрасно знали, что, по мере усиления страстей, в стихию душевности вторгаются существа из низших планов духовного мира. Конечно, Сартру чужды представления о бесах и о возможности духовной брани, – его психология не обращается даже и к (субстанциальному) понятию души. Однако изображая бесконечные «отсылки» – эмоциональное реагирование «я» на «другого» и «другого» на «я», – он, по сути, показывает нарастание градуса взаимной ненависти партнеров. В самом деле: если я знаю, что ненавидимый мною другой – для меня меня также ненавидит (это уже сознание я – для другого – для меня), то сам я, желая превзойти его в моей собственной ненависти, – его волю к моей объективации подавить волею более сильной, – обращусь в сторону другого – для меня – для другого – для меня с еще более мощным, чем в прошлую отсылку, импульсом ненависти и т. д. Этот бесконечный в принципе процесс оканчивается взрывом беснования – психология превращается в метафизику одержимости. Но затем наступает страшное разочарование, – ведь дьявол обманывает свою жертву, суля ей победу над другим. Тело другого мучителем подчинено, более того – другой отрекся и от своей свободы, слив ее с плотью, – но садисту – то нужна именно свобода другого! Такова же и симметричная участь мазохиста, вольно сделавшегося орудием партнера. Честный Сартров анализ обосновывает «тошнотворность» дурно – бесконечной и демонической по сути ситуации эгоистических взаимоотношений (кстати, Сартр говорит о «чарах», взаимном «околдовывании» субъектов при таком общении). Религиозный метафизик, закрывая увесистый том «Бытия и ничто», сделает для себя очевидный вывод: мир, где быть значит иметь (с. 601), где другой несет мне смерть (с. 287) и всякие отношения вырождаются в «убийства томление», – где, слепец перед бездной ничто, человек постоянно пребывает в страхе, стыде и каких – то гнусных безымянных состояниях, охватываемых омерзительным словом «тошнота», – этот мир находится под властью темной силы. Я вполне понимаю Вашу нелюбовь к текстам Сартра и подозрительность в отношении экзистенциализма вообще: крепкий и как бы объективный антропософский миф если и не несет утешения, то способствует хотя бы стоически – трезвому принятию бытия. Сартр же со своим медитативным многословием – погружением в атмосферу дурных бесконечностей, затягиванием читателя в порочные круги «герменевтических» рассуждений, когда в конце концов оказываешься в экзистенциальном тупике, – в самом деле, на время лишает духовной почвы. Да, всем нам в повседневном существовании угрожает трясина ничто; но ведь есть же выход – есть Камень, на котором можно строить дом своего бытия! Сартр считал себя «ответственным» за всё – вплоть до мировой войны. Почему же он созданное им мрачное марево выдает своему читателю за естественное человеческое существование?! – Но я рискую здесь впасть в назидательные банальности. Самое время перейти к Бахтину.