Письма о русском экзистенциализме

«Любовь, – убежден Сартр, – имеет своим идеалом присвоение другого как другого», – не столько «тела» другого, сколько его «субъективности», свободы; «любимый постигает любящего как другого – объекта среди других», с целью его «использовать»[162]. «Я ‹…› думаю, что любовь – то и заключается в добровольно дарованном от любимого предмета [!] права над ним тиранствовать. Я и в мечтах своих подпольных иначе и не представлял себе любви, как борьбою, начинал ее всегда с ненависти и кончал нравственным покорением, а потом уж и представить себе не мог, что делать с покоренным предметом»: эти признания «подпольного» героя Достоевского выдают его в качестве садиста как раз в смысле Сартра. Невольно для себя Сартр представляет ситуацию вхождения в садизм – превращение человека в сладострастного палача – как демоническое одержание неведомой силой: «Садизм есть страсть, холодность и ожесточение. Он является ожесточением, поскольку это состояние Для – себя, которое постигает себя как вовлеченное, не понимая, во что оно вовлечено»[163]. А вовлечено Для-себя (т. е. наличное – падшее сознание) в роковую психологическую цепь: объективация Другого – сексуальное желание – ненависть – упоение садистическим насилием – поражение садиста, настигнутого «тошнотой». Ключевое слово в этом ряду – «ненависть», которая, по Сартру, есть «решение добиваться смерти другого»[164]. Пессимизм Сартра здесь абсолютен. Описывая именно ненависть как суть межличностных отношений, атеист Сартр даже употребляет понятие «первородный грех»: для него это само человеческое бытие, «мое появление в мире, где существует другой». Ненависть восходит к непосредственной объективации другого и сознанию моего бессилия ее преодолеть. Именно чтобы освободиться от своей вины перед другим, я вынужден проектировать «мир, где другой не существует»[165]. Мир без Лизы – вот тайная мечта вернувшегося в свое «подполье» героя «Записок» после того, как, полуиграя-полувсерьез, он пообещал ей свою поддержку. Стихийное – не обузданное этикой и не просветленное религией – его противоречивое отношение к Лизе доходит до точки, отмеченной Сартром: чувство вины перед нею, по какому – то демоническому механизму, выливается в сексуальное желание, оборачивающееся ненавистью. «Я до сих пор не уверен, что именно потому, что мне было стыдно смотреть на нее, в сердце моем вдруг тогда зажглось и вспыхнуло другое чувство… чувство господства и обладания. Глаза мои блеснули страстью, и я крепко стиснул ее руки. Как я ненавидел ее и как меня влекло к ней в эту минуту! Это походило чуть не на мщение». О том, что произошло затем, целомудренный Достоевский умалчивает. Сцена овладения имела садический характер, на что намекают слезы оскорблен ной героини. В отличие от русского писателя, Сартр в деталях описывает сцену садизма – надругательства над телом не кого-нибудь еще, а именно падшей женщины[166]. Как раз это последнее обстоятельство, мне представляется, говорит о том, что Сартрова «философия садизма» восходит, как к фактической основе, именно к «Запискам из подполья». Удивителен авторитет этой повести в глазах экзистенциалистов! И, быть может, признание Сартром «подпольной» психологии восполняется его пиететом к Фрейду, когда он с последней убежденностью заявляет, что любые отношения «я» и «Другого» (названы «сотрудничество, борьба, соперничество, соревнование, ангажированность, покорность», – «а также материнская любовь, жалость, доброта и т. д.») «содержат в себе в качестве своего скелета сексуальные отношения», в свою очередь сводимые, по Сартру, к садизму, мазохизму и ненависти[167]. Избавьте меня, мой терпеливый адресат, от необходимости описывать «диалектику» мазохизма по Сартру! Его феноменология оперирует абстракциями – внеэтическими отвлеченностями. Также и «Записки» создают умозрительный образ циника, одержимого идеей: «Пусть мир провалится, только мне бы всегда чай пить». Но целью Достоевского, согласно его признанию, было обоснование (от противного) нужды в Христе – Искупителе, указавшем выход из страшного «подполья». Путь этот, понятно, уже сверхъестественный – благодатный.