Письма о русском экзистенциализме

«нравственного бытия», так и из сартровской бытийственной «феноменологии».

А вот категория взгляда. Бахтин, замысливший соединение в человеческом существовании этики с эстетикой, началом отношений «я» и «другого» считал созерцание мною другого в пространстве – восприятие «эстетическое» (в соответствии с «трансцендентальной эстетикой» Канта, к которой Бахтин имел особенный интерес). В «Авторе и герое…» подробно говорится также о том, что себя самого я вижу в принципе иначе, чем другого: я не в силах себя «завершить», создать образ своего тела. «Мы должны ‹…› последовательно изучать тело как бытие – для – себя и как бытие – для – другого ‹…›. Эти два аспекта тела ‹…› нередуцируемы один к другому»: так, собственный глаз «я не могу ‹…› видеть видящим», а свою руку, касающуюся предметов, как «саму себя», – наподобие чернильницы передо мной на столе. Что это – примеры, которыми Бахтин иллюстрирует свою экзистенциальную «архитектонику», – некие феномены, зависящие от того места в бытии, которое занимает воспринимающий их субъект? Ничего подобного: это цитаты из «Бытия и ничто» Сартра[152], чья «феноменологическая онтология» также начинается с проблематизации зрительного восприятия собственного и чужого тел. Конечно, смысл категорий «я» и «другой» у Сартра глубоко разнится с сутью бахтинских «автора» и «героя». Межличностные отношения у Сартра симметричны, «я» и «другой», кроме того, принадлежат единой – жизненной действительности. У Бахтина же активностью обладает лишь жизненно – реальный «автор», а «герой» (художественного текста) существенно пассивен и пребывает в эстетическом мире. Иное дело, что цель Бахтина – философски соединить «искусство и жизнь»[153], но осуществит он это, только взойдя от тела к духу в учении о диалоге (книга о Достоевском). Понятие же собственно «взгляда» у Бахтина сполна охватывается соответствующей категорией Сартра.