Письма о русском экзистенциализме

Но человеку Сартра этот путь неизвестен. Более того, он, атеист, изначально ограничил область своего бытия миром феноменальным. Цельность личности – «бытие – в – себе» в терминах Сартра – также мыслится секулярной, и «синтез» «бытия – для – себя» (т. е. психологической динамики, потока помыслов) – и «в – себе невозможен»[154], – сознание обречено быть «несчастным». – Как же конкретно переживает человек Сартра свое «несчастье»? Об этом – вся его книга.

Фундамент сартровского экзистенциализма таков. Человек в своем бытии, по Сартру, окружен бездной небытия, ничто. С ничто он соприкасается в своем практически тотальном незнании – в вопросах, отрицаниях, сомнении и т. д. Человек вынужден также жить самообманом – он не знает и самого себя, – и Сартр слишком умен, чтобы считать психоанализ путем к личностной истине. Человеческое бытие, таким образом, темно и лживо: «Человеческая реальность в своем непосредственном бытии ‹…› есть то, чем она не является, и не есть то, чем она является»[155]: таких парадоксов в книге Сартра множество. И здесь не диалектика, а тупиковая беспомощность.

Как и герой «Записок» обладающий «усиленным сознанием», человек Сартра – мыслитель, отчасти картезианец, для которого существование сводится к мышлению. Он раздвоен, постоянно рефлексирует, пытаясь в мыслительном потоке «для – себя» уловить и зафиксировать устойчивые черты. Но – и здесь созвучие Сартра с Бахтиным – я не в силах постичь свой характер, мне даны лишь моментальные обрывки душевной жизни. «Я ‹…› ничем не сумел сделаться: ни злым, ни добрым, ни подлецом, ни честным, ни героем, ни насекомым», – признаётся герой Достоевского. Но это не его личное свойство – таково всякое я – для – себя, чтó показали как Бахтин, так и Сартр. В «Бытии и ничто» временнóе существование человека понято в качестве случайного. «Восприятие бытия, – говорит Сартр о рефлексии мыслящего субъекта, – ‹…› есть первоначально понимание посредством cogito своей собственной случайности. Я мыслю, следовательно, я есть»[156], – «мыслю», т. е. предаюсь случайным помыслам, если взглянуть с позиции аскетики на внутреннюю жизнь человека Сартра. А чтобы понять, каковы эти помыслы, читайте, дорогой коллега, «Записки из подполья»! Сартр замечает в потоке сознания «тревогу», «зов совести», «чувство вины», которые сопровождают подобное страстное существование; если для Хайдеггера доминирующий экзистенциал это забота, то для Сартра – тревога. Такое смутное, безосновное, бессмысленно – случайное бытие Сартр называет «тошнотой». «Ужасно тошно», – признается и герой «Записок», после «полосы развратика»; тошнота – омерзительный паралич воли – не допускает его и к раскаянию. В одном из замечаний по поводу «Записок» Достоевский открыл замысел своей повести: ею он хотел обосновать необходимость для человека веры и Христа. «Несчастное сознание» – оно же сознание падшее и обречено на пребывание в «подполье» без помощи свыше. Сартра «тошнит» от созданной им для себя реальности, но он крепко держится за нее, предпочитая всматриваться в темные закоулки и внюхиваться в ее миазмы усилию, переносящему в старый Божий мир. Видимо, сделать такой рывок он в принципе не желает.