Голоса Варшавского гетто. Мы пишем нашу историю [litres]

На тротуаре столпились люди, смотрят на другую сторону улицы, откуда падает луч света. Там детская больница. В широкое, высокое окно видно, что внизу, на первом этаже, над столом горит большая электрическая лампа. Невысокая женщина в белой маске сноровисто перебирает руками. Вокруг нее другие женщины в масках. Стремительны и деловиты. Все взгляды на стол, на того, кто лежит на столе. Операция. Ты никогда не видел операции. В кино, в книгах, в театре, да, но не в жизни. Странно, не правда ли? Прожил тридцать с лишним лет, столько всего повидал, и вот впервые смотришь, как оперируют, да еще где – в гетто! Но почему, зачем? К чему кого-то спасать? К чему, для кого, для чего возвращать этого ребенка к жизни?

И ты вдруг вспоминаешь того мертвого еврея, о которого сегодня споткнулся. Более того, теперь ты видишь его яснее прежнего, яснее, чем когда стоял и смотрел на него. Ведь и у него была мать, которая его кормила, мыла ему голову и была уверена, что ее сын самый умный, самый талантливый, самый красивый. Пересказывала тетушкам и соседям его смешные словечки. С нежностью подмечала в его лице знакомые черточки – в отца, в отца пошел. Для нее слово «Беришл» было не просто именем, но идеей, смыслом жизни, философией. И вот самый умный, самый красивый ребенок в мире лежит на чужой улице, и никто не знает, как его звать, от него воняет, а вместо губ матери его макушку целует кирпич, дождь моросит на газету, прикрывающую его лицо. А там оперируют малыша, словно ничего и не случилось, и спасут его, а на улице у ворот стоит его мама, она знает, что ее Беришл самый умный, самый красивый, самый талантливый – почему? Для кого? Для кого? И ты вдруг чувствуешь, как у тебя (взрослого высокого мужчины) дрожат губы, руки, все тело. Глаза твои стекленеют, взгляд омрачается. Да, пожалуй, так и должно быть. Это знак – понимаешь ли ты? – уравнение, вечный закон жизни. Может, именно сейчас, в свои последние дни, ты обречен узнать смысл этой бессмыслицы, что зовется жизнью, смысл своих страшных, бессмысленно-голодных дней. Вечный закон, вечный механизм: смерть. Рождение, жизнь. Жизнь. Жизнь. Жизнь. Вечный, вечный закон. Вечный, вечный процесс. И такая ясность захлестывает тебя с головой, озаряет душу. Два твоих пропеллера уже не крутятся на одном месте – они идут, они идут! Ноги несут тебя, как раньше! Совсем как раньше!