Охотник [litres][The Naturalist]

— У вас «пушка», что ли?

Надо полагать, он имеет в виду огнестрельное оружие. Пусть лучше думают, что я вооружен.

— Я не забываю об осторожности, — и добавляю: — Я проинформировал своих друзей, куда отправляюсь.

— Мы тоже, — откликается Девон. — Никогда не знаешь, когда влипнешь.

Я кошусь на него в тревоге, но он глазеет на проплывающие мимо дома.

Через несколько минут он говорит:

— Эмбер сказала, что вы ученый. Какой именно?

— Изучал биологию. Но занимаюсь информатикой.

— Это круто. А я хотел стать астрофизиком.

Какая потеря для научного сообщества!

— До самого выпускного класса у меня были отличные оценки, — продолжает Девон. — А потом заболела мать, и я еле доучился. Теперь подумываю об удаленном обучении. И все время смотрю канал «Дискавери».

— Под наркотой, — подсказывает с заднего сиденья Эмбер.

— Карл Саган[15] тоже был не прочь кайфануть.

— Так то Карл Саган! — вырывается у меня, а зря. Впрочем, Девон только смеется.

— Это верно. А как насчет Ричарда Докинза[16] и Стивена Джея Гулда[17]?

— Ты их читал?

— Ага. «Слепой часовщик» — одна из моих любимых книг.

Ричард Докинз и Стивен Джей Гулд спорили о том, что есть главная движущая сила эволюции — гены или весь организм. Это была одна из причин, по которой я занялся биоинформатикой.

Спросить ученого-любителя, за кого он — за Докинза или за Гулда, равносильно вопросу о любимой спортивной команде. Споры утихли, когда люди начали понимать, что эволюция — слишком сложный процесс, и выбирать, организм или ген является главным ее субъектом — это все упрощать.

— Я на стороне Докинза, — говорю я, чтобы Девон не прикончил меня в зарослях. — Но вообще-то это сложный вопрос. Я как раз изучаю, как мы определяем гены. Как ты знаешь, биологи говорят, что это мельчайшая единица наследственности. Но все гораздо сложнее. Я размышляю, скорее, в терминах систем и процессов. Есть системы, сводимые к битам ДНК, но другие — это целые экосистемы.

— И как вы определяете конкретный организм?

А Девон умнее, чем я думал! Жаль, наше знакомство состоялось не при лучших обстоятельствах.

— В некоторых работах я встречал мысль, что мы всего лишь скафандры для митохондриальной ДНК, — отвечаю я. — А еще есть мнение, что мы просто передвижные города кишечных бактерий. ДНК бактерий в нас больше, чем нашей собственной. Не по длине, а по количеству единиц. Инопланетянин может воспринять нас совсем не так, как мы сами о себе думаем.

— Я вот не уверена, что знаю, что мы такое, — вставляет Эмбер.

— Мы непрерывно меняемся, — продолжаю я, указывая на темнеющее небо. — Со сменой времени года одни наши гены включаются, другие выключаются. Генетически мы становимся несколько другими организмами. И не мы одни. — Вряд ли стоит сейчас упоминать о моей работе с головастиками-оборотнями. — Природа управляет нами больше, чем мы готовы признать.