Записки старика

Въезд Друцкого в город был в самом деле торжественен. При трезвоне во всех церквях, сопровождаемый вереницею экипажей, выехавших навстречу у границы губернии дворян и архиерея, решившегося при всей своей косности, проехаться до первой почтовой станции, он подъехал прямо к дому дворянского собрания, где встретило его музыкой, стихами и тостами собравшееся отовсюду дворянство, которое отвечая на данное ему в речах имя отца, он назвал: «дорогие дети мои!»

Слух об этих овациях дошел и до Петербурга и очень не понравился Государю. В следствие чего, когда на место губернатора, кажется, в донецкую губернию, был представлен Кн. Друцкой-Соколинский, Николай Павлович назвал его болтуном и назначил следующего за ним кандидата.

Как бы в pendant[198] Друцкому была в Смоленске другая личность – граф Пав. Петр. Букегевден. Сын генерала, прокутившего свое петербургское имение Лигово, он сумел однако же поправить кое-как свои обстоятельства женитьбой на дочери богача Рюмина и наследством в Черниговской губернии имения Ляличи, бывшей резиденции последнего малороссийского гетмана Разумовского, полученном по дяде барона Черкасове: но все-таки, по фамильной традиции, вел свои busines[199] постоянно так, что из карманов Ицки Закошанского никак не мог выйти и по временам только переходил из одного в другой. На словах либерал, толкующий где нужно и где не нужно о равенстве людей и свободе человечества, восхищающийся Маратом, Робеспьером и Сен-Жюстом[200], на деле был крепостником, нисколько не уступающим Друцкому, ежели только не превосходил его вследствие своей ветрености и невоздержанности.

Будучи еще холостым, он соблазнил девушку, дочь дворового человека в своем смоленском имении Ляхове, лелеял ее, окружил прислугой и, уезжая в Москву, приказал всем своим крепостным беречь и уважать ее. В Москве нашел себе невесту и, чтобы сбыть с рук ненужную теперь мебель, выслал приказ своему бурмистру обвенчать ее со старым крестьянином, обремененным большим семейством от первой жены, неисправным ни во взносе податей и повинностей, ни в работе на барщине, и в приданое снабдил ее лошадью, коровою и 25 рублями денег.

И что же? Бедную женщину побоями и толчками втащили в церковь, не смотря на ее стон и крик, обвели вокруг аналоя[201] и отвезли в деревню к мужу. Едва ли прежде когда помещичья власть доходила до таких безобразий до каких дошла она в смоленской губернии по возвращении Друцкого из Петербурга. Отец несчастной бросился было в Смоленск к архиерею и губернатору: его возвратили под конвоем домой и отшлепали на славу. Жалко было смотреть на саму жертву прихоти, насилия и самодурства: нелюбимая мужем, ненавидимая его семьёй и пренебрегаемая всеми, она в грязном белье и с какой-то тряпкой на голове, сидела у ворот на земле, подпёрши бороду коленями, и обхватив свои ноги руками, смотрела куда-то вдаль так бессмысленно, что при одном взгляде на нее, нужно было сознать, что в этой грациозной даже форме человеческого тела не было уже ничего человеческого.