Дорога домой [litres][Journey Home]

Питер остановился перед решётчатыми воротами кладбища – ноги вдруг вросли в землю, отказываясь шагать.

Он шёл сюда по Главной улице, прямо по середине проезжей части, и ему было не по себе от того, что за всю дорогу он не услышал ни одной машины. Через месяц или даже раньше, когда Воины Воды всё очистят, люди начнут возвращаться – вот тогда ему станет легче. Но и труднее. Джейд правильно сказала: тринадцатилетним не разрешается жить одним, без взрослых. Это тоже проблема, которую предстоит решить. Но не сегодня.

Он шагнул вплотную к воротам, вглядываясь сквозь прутья. Кладбищенские лужайки, всегда аккуратно подстриженные и прополотые, уже год стояли неухоженными. Надгробья утопали в лохматых травяных коврах, усеянных одуванчиками и васильками.

Питер толкнул калитку и пошёл по тропинке вверх, к маминой могиле. Стояла такая тишина, что слышен был хруст каждого камешка под ногами.

У маминого надгробного камня, приютившегося в тени гигантского вяза, Питер отложил в сторону лопату и ружьё. Куст горного лавра, который посадили они с отцом, пышно разросся и выглядел в густой траве так уютно, что Питеру даже стало чуточку легче.

– Лучше, когда он нестриженый, – произнёс он вслух. – Знаешь, мам, тебе бы, наверное, тоже так больше понравилось.

Питер снял рюкзак, поставил на землю. Извлёк коробку с прахом, снова застегнул рюкзак на молнию. Потом открыл коробку, достал из неё туго затянутый мешочек и развязал шнурок.

– Я знаю, ты тоже скучал по маме, – сказал он. – Просто тебе было трудно сказать это вслух. Так что, я думаю, именно тут ты хотел бы быть.

Мешочек был тяжёлый, Питер высоко поднял его и перевернул. Сначала на могилу тихо, как снег, высыпалась зола, а следом, кружа в воздухе и медленно оседая, – мягкий, лёгкий пепел. Он исчезал, словно таял на могильном камне, и в высоких травах, и на цветах – как будто очень долго ждал, когда же наконец окажется здесь.

Держа в руке опустевший мешочек, Питер чувствовал, как по лицу опять катятся слёзы, и даже не пытался их утирать.

– Как же без вас плохо, – сказал он родителям, впервые за шесть лет обращаясь к ним обоим сразу. – У меня был очень трудный день. И он ещё не кончился.

Питер поднял лопату. Первым делом он вырезал кружок дёрна рядом с горным лавром, чтобы, когда будет хоронить маленькую лисичку, сразу накрыть её мирной зелёной травой. Два-три раза воткнул лопату в мягкую землю – и готова ямка, достаточно глубокая, чтобы никакой падальщик не добрался.

Он поднял ружьё. Прижал к щеке деревянный приклад, ощутил дрожание. Ноги стали как ватные, но он расставил их пошире для устойчивости. Крепче сжал ружьё, отвёл затвор, вложил патрон, закрыл затвор – он десятки раз видел, как это делал отец.

Затем он присел у рюкзака и свободной рукой потянул молнию, не заглядывая внутрь. Снова поднялся на ноги и снял ружьё с предохранителя. Звук щелчка в тишине кладбища укатился далеко.

Он опять прижал приклад к щеке и навёл ствол на открытый рюкзак. Рука сделалась скользкой от пота. Он потянет спусковой крючок, как только лисичка высунется из рюкзака; он не станет дожидаться, пока она уставится на него своими золотистыми – как у Пакса – глазами. Помочь умереть безболезненно… вот это было бы правильно… – донёсся до него сквозь годы голос отца.

Он легонько подтолкнул рюкзак носком сапога. Рюкзак не шелохнулся, и целую секунду Питер вопреки здравому смыслу надеялся, что лисёнок каким-то чудом сбежал. Но потом послышалось слабенькое «мяу» – точно так же мяукал Пакс, когда был маленьким, – и от этого звука живот скрутило болью, и Питер неожиданно для себя отшвырнул ружьё, и бросился за дерево, и его вырвало.

А потом повалился в траву, притянув колени к груди и задыхаясь. Глаза снова наполнились слезами, и на этот раз это были слёзы стыда. Вот он валяется тут обессиленный, обнимает себя за коленки, а отец – всё, что осталось от отца, этот пепел пополам с золой в высокой траве, – ждёт, пока он наконец встанет, повзрослеет и поступит правильно.

Он протянул руку, взял щепотку пепла и, растирая между подушечками пальцев, внезапно прозрел.

Отца больше нет в живых. Их отношения уже никогда не станут лучше.

Но они не станут и хуже.

Он посмотрел на рюкзак и представил девочку-лисёнка – как она сидит там и дрожит. И понял всё, целиком и полностью. Застрелить её – может, это был бы правильный поступок для отца. Но не для него, Питера. И этот поступок уже не казался ему храбростью. Больше того, он казался трусостью. И если отец, или кто угодно, разочарован этим – пожалуйста, Питеру всё равно. Это его жизнь, и ему её жить.