Дорога домой [litres][Journey Home]

Пакс уложил дочь на хвойную подстилку под пихтовой лапой и внимательно осмотрел. Никаких повреждений он не обнаружил, но всё равно сердце его от страха чуть не выпрыгивало из груди.

Ты ушла без разрешения, укорил он её.

Я хотела пить. Дочь не припала к земле в позе покорности, но вильнула кончиком хвоста, извиняясь, что ослушалась.

Пакс облизал её щёки в знак прощения.

Ты сказал, твой мальчик не опасен. Но он угрожал.

Нет. Угрозы не было. В этом Пакс не сомневался – и всё же он был озадачен. Питер что-то метнул, и оно разбилось прямо рядом с дочерью. Зачем он это сделал?

Его мальчик часто бросал в другого мальчика белый кожаный шарик, а другой мальчик ловил его одной рукой в перчатке. Питер бросал и бросал. Броски были сильные, как этот, только что, – но, играя в ту игру, оба мальчика смеялись, им было хорошо.

Однако это было тогда, давно. А сейчас Пакс так и не понял, что произошло. Мой мальчик не хотел причинить вред. Он был грустен и встревожен.

Дочь не поняла, как он узнал об этом, если ветер дул не от мальчика, а к нему.

Это Пакс мог объяснить. Когда он кричал, в его голосе была горечь-тоска.

Горечь-тоска?

Пакс стал вспоминать, когда он слышал у своего мальчика такой голос.

Чаще всего это бывало, когда Питер сидел в своём гнезде совсем один. Но Паксу особенно запомнился этот голос по тем последним дням, когда они виделись в прошлом году: когда его мальчик собирал свои вещи в коробку с крышкой; и тогда, в лесу, когда отъехала машина и Питер прокричал имя Пакса; и когда прогнал койотов и захотел отделиться от Пакса.

Однако дочери Пакс передал другое воспоминание. Из своих самых первых дней с Питером.

Я был у себя в загородке, голодный. В тот вечер мой мальчик меня не покормил. Днём они с отцом сердито кричали друг на друга, и потом мой мальчик убежал и не вернулся к заходу солнца.

Я метался по загородке туда-сюда, и тревога моя росла.

Он вернулся совсем поздно, луна была высоко. И принёс мне поесть. Я ел, а он сидел рядом и утешал, и его голос был горько-тоскливый. А потом лежал рядом со мной на соломе, и даже во сне его окутывал такой же горько-тоскливый запах. Всю ночь. В этом запахе было горе и была тоска.

Но дочь не понимала.

Это как горестный клич у нас, лис. Пакс сам издавал такой клич вместе с другими лисами, когда умер Серый, и вместе с Иглой, когда Мелкому оторвало ногу. Ты узна́ешь его, когда услышишь. Но горько-тоскливый – только у людей.

Он не успел дообъяснить: на ветви над их головами с шумом приземлилась стая ворон.

Пакс выскользнул из-под пихты и прислушался.