К двадцатипятилетию первого съезда партии

Приезд в Елисаветград и мой второй арест.

Скрывшись из под надзора полиции, я, приехав в Елисаветград, поступаю столяром на мельницу. В городе работают на полном ходу заводы земледельческих орудий и машин Яскульских, Эльворти, несколько мельниц и ряд фабрик. Социал-демократических организаций никаких не было. Были осколки кружков библейского братства — отрывки толстовцев. Завязав сношения с рабочими — столяром Л. Каменецким[61]), его сестрой портнихой Маней, чертежником завода Яскульских соучеником по училищу Лешинским[62] и другими. Нам удалось создать маленькую группу, которая постепенно расширялась и во время общего южно-русского провала 10 марта также пострадала. Все арестованные были свезены в Одессу.

Работать долго в Елисаветграде мне не удалось. Жандармы разнюхали через известного провокатора Гандлера (о нем ниже), будущего члена нашей группы, с которым мы уже имели сношения, о моем пребывании в Елисаветграде. Жандармы явились ко мне ночью. Я до того был утомлен от тяжелой физической работы от строгания с руки дуба, что совершенно не слышал ни стуков, ни того, что они сломали дверь. Окруживши меня спящего, они долго толкали меня. Открыв глаза, я был поражен огромной сворой жандармов и полицейских. Меня арестовали по телеграфному распоряжению одесской жандармерии, с предписанием немедленной доставки в Одессу. Просидев некоторое

[105]

время в Елисаветградской тюрьме, я был направлен этапным порядком в Одессу. Проходя через славившуюся тогда в среде арестованных балтскую тюрьму, мне впервые воочию пришлось почувствовать, и очень остро, полнейшее унижение всякого человеческого достоинства со стороны начальства, начиная с заикающегося верзилы Елигаветградского помпадура, полицеймейстера Добровольского, злобно разбрасывающего свою слюну от бешенства, не представлявшего себе, как это я жид «осмелился приехать в его город бунтовать рабочих», и, кончая начальником балтской тюрьмы. Арестантов раздевали в дождливую осеннюю погоду и заставляли простаивать во дворе продолжительное время со всякими унижениями. Должен сказать, что балтская тюрьма со своими порядками произвела на меня самое гнетущее впечатление. Ознакомившись за время своей продолжительной революционной деятельности с немалым количеством разных уездных тюрем, такой, как балтская мне не приходилось видеть. Даже сибирские каталажки и этапные дома стоят выше. Но эти унижения человеческого, достоинства нас рабочих больше закаляли и ожесточали, заставляя нас еще яснее чувствовать и видеть виновника всего существующего строя. Попав обратно в «свою» одесскую тюрьму, я почувствовал себя как дома. Просидев на этот раз недолго, я снова был освобожден для окончания своего надзора.