Эксперименты империи. Aдат, шариат и производство знаний в Казахской степи

Однако уже несколько месяцев спустя (9 января 1857 г.) Григорьев получает от своего бывшего подчиненного совершенно иное по содержанию письмо: «Потерся я в нашем министерстве и убедился, что Ковалевский и Департамент в них ровно ничего не понимают. Толкуют такую чушь, что просто уши вянут: рассуждают о киргизской национальности, о неприкосновенности мусульманства и т. п. вздорах[446]. Пишу Вам, чтобы Вы приняли это к сведению и не ждали бы от Министерства ничего толкового»[447].

Такой анализ ситуации отображает несколько важных обстоятельств: во-первых, противоречия во взглядах оренбургских и санкт-петербургских чиновников в отношении российской политики в Казахской степи; во-вторых, романтизм, с которым В. В. Вельяминов-Зернов встречает очередную ротацию в высших эшелонах власти, ожидая от Е. П. Ковалевского — известного русского путешественника, писателя, человека с большим опытом службы в Египте, Черногории, Китае, участника первого похода В. А. Перовского в Хиву 1839 г. — таких преобразований и изменений во внешнеполитической жизни, о которых сам Вельяминов-Зернов, вероятно, мечтал в провинциальном Оренбурге. Получив должность переводчика татарского языка, востоковед, несмотря на кажущуюся малопривлекательность этого поста[448], имел значительное влияние на деятельность Азиатского департамента и в 1857 г. информировал Григорьева, что все дела Казахской степи, как и Центральной Азии (по тексту Средняя Азия[449]), находятся в его руках. Поэтому Вельяминов-Зернов любезно соглашался держать в курсе местных событий своего бывшего начальника[450]. Такое положение и общественный вес обычного переводчика татарского языка не должны смущать читателя. Случай Вельяминова-Зернова представляет собой вид колониальной субъектности, когда переводчик способен говорить от лица империи и зачастую избирательно определять манеру и стиль такого общения (дипломатический жаргон, лексика, словарь). Проиллюстрируем сказанное на примере вклада Вельяминова-Зернова в российско-хивинские отношения. Так, в 1858 г. из Санкт-Петербурга в Хиву было отправлено посольство, которое по пути задержалось в Оренбурге. В. В. Григорьев имел возможность ознакомиться с копиями хивинских писем императора Александра II, министра иностранных дел А. М. Горчакова и директора Азиатского департамента Е. П. Ковалевского. В восхищении от этих писем он писал Вельяминову-Зернову: «Прочитавши эти письма, я пришел в совершеннейший восторг, это ваша работа, мой милейший Владимир Владимирович. Вот что называется писал с пониманием дела: видно по тону, от кого и кому писано. Особенно хорошо письмо от Ковалевского; всего три фразы, но золотые. Если в них есть хоть одна, которая принадлежит ему собственно, я готов простить ему все грехи путешествия его в Китай и Африку»[451].