Эксперименты империи. Aдат, шариат и производство знаний в Казахской степи

Сборники казахского обычного права во второй половине XIX — начале XX в.: новый взгляд и/или развитие прежних жанров

После провала оренбургских кодификационных проектов интерес к казахскому обычному праву несколько ослаб. Однако правительство не спешило отказаться от своих прежних планов. Как мы заметили выше, подготовка новых реформ в Казахской степи могла реанимировать сборник И. Я. Осмоловского или по крайней мере отдельные его положения. Этому помешал В. В. Григорьев. Из-за его действий работа, проделанная И. Я. Осмоловским, не была доступна тому кругу лиц, который продолжал заниматься изучением казахского обычного права. По этому поводу Н. И. Гродеков, крайне заинтересованный в такого рода материалах, с сожалением писал, что «труд его (Осмоловского. — П. Ш., П. С.) однако, не был издан и, таким образом, погиб для дела»[465]. В контексте сказанного важно разобраться со следующими вопросами: к каким результатам пришли исследователи адата второй половины XIX — начала XX в., учитывая отсутствие такого важного с методологической и источниковедческой точки зрения текста, как сборник И. Я. Осмоловского? Были ли труд И. Я. Осмоловского и его язык созвучны новым подходам к интерпретации казахского обычного права?

Прежде чем говорить о конкретных работах и людях, которые за ними стояли, мы должны обратить внимание на общую характеристику времени, в условиях которого создавались новые сборники казахского обычного права. В 1860‐е гг., в эпоху либеральных реформ Александра II, вместе с изменением системы судопроизводства происходит стремительный рост числа профессиональных юристов. Резкое повышение образовательного уровня чиновников, занятых в правовой сфере, приводит к тому, что в 1870 г. в Петербургском, Московском, Харьковском и Одесском округах, как наиболее показательных примерах, 80 % судей имели высшее образование[466]. В это же время модернизируется правовое сознание общества. Политика империи на восточных окраинах получает неоднозначную и порой весьма критическую оценку. Среди влиятельных представителей либеральной общественности такое мнение, в частности, озвучил известный русский философ В. С. Соловьев, требовавший «узаконить равноправность вер и народов Российской империи»[467]. На фоне этих изменений не следует забывать и про другие факторы — более существенные с практической точки зрения. Вторая половина XIX в. знаменуется бурным развитием науки и всплеском интереса разных научных обществ к обычаям и традициям инородческого населения государства. На серьезный научный уровень выходит этнография. В империи издается несколько этнографических журналов и сборников[468]. Этнография обретает статус самостоятельной дисциплины и преподается в рамках университетского курса. Все это в конечном счете приводит к росту качества полевого исследования — разрабатываются особые приемы и методы наблюдений, методики обработки результатов, правила записи обычаев и традиций. Получают дальнейшее развитие и этнографические программы. Так, в 1887 г. создается новая «программа для собирания сведений об юридических обычаях». В отличие от своих аналогов первой половины XIX в. (описанных нами во второй главе), эта программа была чрезвычайно обширной — включала в себя 31 раздел и более 2000 вопросов. В ее подготовке участвовали ведущие ученые: М. М. Ковалевский, М. Н. Харузин, Н. Н. Харузин, Е. И. Якушкин и др. Новая программа способствовала стремлению составителей сборников местных обычаев и права продемонстрировать «непредвзятый взгляд и критическое отношение к фактам народной жизни»[469]. Наряду с изучением русского народа, проживавшего в европейской части государства, происходит развитие отдаленных региональных центров. Во второй половине XIX в. детальному исследованию Казахского края помогло образование филиалов ИРГО: Оренбургского в 1868 г., Западно-Сибирского в 1877 г. и Семипалатинского подотдела в 1902 г.[470] Одновременно с этнографией на новый уровень выходит востоковедение. Появляется ряд востоковедческих обществ и центров. Формируются научные школы. Между учеными намечается серьезное расхождение в осознании значения своей работы. Одни стремятся абстрагироваться от современной реальности и погрузиться благодаря этому в глубокое изучение текстов. Другие размышляют о привязке своей деятельности к практическому осуществлению колониальной политики[471]. В этом контексте следует осторожно относиться к выводам Натаниэля Найта, который противопоставляет российскую модель востоковедения британской и французской как наиболее близких по его мнению, к саидовской схеме ориентализма[472]. Эта идея, однако, не получает поддержки со стороны других исследователей, указывающих на то, что переплетение между знанием и властью среди имперских востоковедов Центральной Азии проявлялось даже более заметно, чем в Британской Индии[473].