Эксперименты империи. Aдат, шариат и производство знаний в Казахской степи

Читая текст, подготовленный И. Я. Осмоловским, мы также понимаем, что разделение между адатом и шариатом не было для него принципиальной задачей, в противном случае пришлось бы сделать содержание сборника менее разнообразным. Поэтому указание на то, что нормы адата и шариата могут дополнять друг друга и восприниматься местным населением как неразделимый элемент правовой культуры, было серьезным вызовом для высшей имперской бюрократии Оренбурга. В этом отношении Осмоловский не удивлялся тому, что казахи для осуществления процедуры примирения использовали не только распространенный у них салават, но и принятую в шариате мировую сделку — сулх[405]. В то же время отсутствие ряда норм мусульманского права не обязательно говорит о желании местного населения исключить их из своей правовой культуры. Скорее нужно говорить о специфике условий, не создавших благоприятной возможности для распространения тех или иных норм права. По этому поводу в разделе о наследстве Осмоловский пишет, что причину неотделения от семьи родителей усыновленных сыновей следует искать только в характере патриархально-родовых отношений казахов, которые не позволили распространиться практике, принятой в шариате[406].

При этом мы не можем говорить, что адат и шариат для самого Осмоловского были категориями исключительно антропологического фокуса, лишенными в этом плане упрощенных обобщений и критических описаний. Невозможно также вести речь о наличии строгой методики работы с материалом, которую автор мог постоянно держать в голове. В ряде случаев, когда ему не хватало знания предмета для анализа или если он хотел сделать язык описания достаточно ясным, Осмоловский прибегал к типичному имперскому (ориенталистскому) противопоставлению «невежества» и «образованности». Так, в качестве основной причины того, что срок для вступления в новый брак разведенных женщин и вдов (идда’) казахи определили сами, Осмоловский выделял невежество и отсутствие образованных мулл[407]. Такое объяснение заставляет читателя думать, что в мусульманском праве этот вопрос имел какой-то очевидный для всех ответ. Однако это не так. Среди мусульман Российской империи по этому поводу существовали разногласия, в которых не могло разобраться и ОМДС[408]. Встречаются в сборнике и более противоречивые места, чем вопрос об идда’, — например, когда составитель не смог разобраться, какое содержание должен выдавать муж своей бывшей жене, и вследствие этого делал вывод, что ни по адату, ни по шариату такого правила не существует[409]. Очевидно, что такое упрощение не было механическим просчетом, а отражало европейскую формализацию местного права через понятия «закон», «образование» и др. Поэтому отсутствие аналогий между адатом и шариатом иногда воспринималось составителем как имплицитное (неявное, скрытое) знание. Это означает, что, стремясь обеспечить логичность и доступность повествования, автор-составитель не гнушался использовать формализацию (шаблонность в описании) и схематизм.