Северные амуры

Едва Кахым появился, она взвизгнула, выскочила из убежища и помчалась быстрее степной серны, закрывая на бегу платком лицо, а он припустил за нею. Подружки стояли у ворот и вопили на разные голоса, хлопали в ладоши, смеялись, подзадоривали и Кахыма, и ее, обреченную на закланье ярочку. Долго гонял он ее по двору, и наконец Сафия обессилела, зашаталась, вот-вот рухнет, тут-то удалец и принял ее в могучие объятия, и этим закрепил свои права на нее, и все свидетели убедились, что Сафия принадлежит ему, но лица своего она ему еще не открыла, и он не пытался поднять платок.

Кахым взял Сафию за руку и повел в дом ее отца Бурангул-агая. У ворот столпились женщины, и две, самые почтенные, натянули перед ними отрез белого ситца:

— Порвите завесу!

Кахым и Сафия с треском разорвали пелену и вошли в дом, а там первым их встретил старший брат Сафии Кахарман.

— Здравствуй, зятек!

Кахым низко поклонился и сказал:

— Здравствуй, кайнага[26]!

Фатима, жена Кахармана, подошла к ним и заявила:

— В доме тестя вам оставаться нельзя. Сейчас я отведу вас в предназначенное молодым помещение.

И увела в клеть соседа Батыргарея, где было уготовано им убежище.

Оставшись наедине, Кахым и Сафия вдруг застеснялись друг друга, забились в углы и притихли, но наконец молодой муж осмелился и потребовал:

— Сними платок!

— Нельзя! — И Сафия отсела подальше, к двери.

— Почему?

— Калым не выплачен.

— Мне-то что, калым — дело отца, — вспыхнул Кахым, — сними платок!

— Грех!

— Я же видел тебя весною, и не однажды.

— Тогда я была в доме отца.

Властно Кахым сорвал с нее платок, и Сафия покраснела до слез и дивно похорошела, молодожен залюбовался ею, но тотчас, напустив на себя строгий вид, приказал:

— Сними сапоги!

Сафия безмолвно подчинилась, стащила с вытянутых Кахыма ног фасонистые сапожки, размотала, встряхнула и повесила на веревку портянки.

— Обними меня! — он хотел приказать так же властно, но голос дрогнул, и он произнес робко: — Обними меня, я твой муж!

— Калым не выплачен, задарма, по обычаю, нельзя обнять.

— Понятно! — буркнул Кахым, помянул про себя недобрым словом нелепый обычай, вынул из кармана пригоршню серебряных рублей и протянул Сафие, а она аккуратно сложила монеты на лавке и, потупившись и краснея еще жарче от стыда, обняла его мягкими, нежными руками…

Утром он ушел дворами к себе на квартиру, а Сафия осталась в доме отца, и так продолжалось неделю — вечером Кахым крался в клеть, а на рассвете удалялся, но Ильмурза наконец-то управился, сполна уплатил калым, и молодожен представился тестю и теще впервые уже мужем их дочери и попросил у них позволения увезти жену к себе домой. Тесть и теща, тоже по обычаю, усердно отговаривали зятя:

— Да зачем торопиться? Подожди до зимы, до первопутка.

— Как же я расстанусь со своей ненаглядной! — всплакнула теща, но тоже по обычаю.