Тропик Динозавра

В книге можно выделить три линии повествования. Одна, центральная— это рассказ о научной работе экспедиции, ее содержании и смысле, описание и истолкование находок, условий работы и экспедиционного быта и т. д., т. е. изложение объективных научных открытий и бытовых фактов по собственным наблюдениям и впечатлениям автора или же пересказываемых им с чьих-то слов. В них основная ценность книги.

Вторая линия — это описание удивительной монгольской природы. Необъятные степи, суровый климат — лютые морозы и нестерпимый зной; миражи пустыни, фантастически необычные и красочные горные ландшафты, своеобразный и богатый животный мир. В их передаче, естественно, много субъективного, индивидуального восприятия, личного ощущения; в то же время автору всегда удается подобрать яркие образы, точные и удачные эпитеты, и, читая эти заметки, мы вместе с ним видим красоту и величие этой природы.

И наконец, третья линия — это линия историческая и культуроведческая. Автора интересует не только природа Монголии, но и ее народ, он пытается философски поразмыслить над его историческими судьбами, дать оценку традиционной кочевой культуры, сложившейся много веков назад и проходящей сейчас процесс коренного преобразования. Автор, безусловно, относится к монгольскому народу с огромной теплотой, симпатией и уважением. И разумеется, традиционная культура монгольского народа, самобытная и по-своему высокоразвитая, заслуживает всяческого уважения. Однако в ряде мест автор в известной мере идеализирует средневековое прошлое Монголии, забывая о том, что в средневековье повсюду — в Монголии в том числе — блеск элитарной культуры и нищета трудящихся масс, высокие художественные достижения и разгул мракобесия постоянно сочетались и переплетались.

М. Кучинский пишет, например, что половина мужчин страны становились монахами и тем самым приобщались к грамоте. Но, во-первых, это означает, что половина мужского населения (на самом деле все же не половина, а около одной трети) отключалась от производительного труда, а во-вторых, далеко не все монахи-ламы (как и далеко не все монахи в Европе) были интеллектуалами. Конечно, встречались и ученые богословы, и философы, сумевшие перешагнуть за рамки богословия, были скульпторы и художники и т. д. Но большинство рядовых монахов вовсе не умело читать и писать ни по-монгольски, ни по-тибетски, ограничиваясь механической зубрежкой нескольких малопонятных им тибетских текстов. Совсем уж вызывает недоумение мысль автора о том, что страна получила готовых чиновников, поскольку ламы якобы легко сменили четки на портфель и рясы на нарукавники. На самом деле формирование административных кадров в Монголии было делом весьма нелегким, небыстрым и непростым.

Есть элемент неоправданной идеализации и в утверждении автора, что традиционное, т. е. дореволюционное, монгольское общество достигло гармонического баланса со средой и «удовлетворительного уровня» обеспечения своих материальных потребностей. Во-первых, кочевник никогда не мог быть спокоен за свою семью и имущество. В любой момент засуха, гололед и сопутствующая им бескормица, или просто лихой набег из враждебного рода, могли лишить его стада, превратить из состоятельного хозяина в нищего, обречь на голодную смерть. Во-вторых, поскольку в чисто кочевом обществе именно по этой причине прочное богатство было недостижимо, это, действительно, ставило определенные ограничения росту эксплуатации и имущественного неравенства. Но монгольское общество XVII–XIX веков не было чисто кочевым, на него давила деспотическая машина Цинской империи, и поэтому социальная несправедливость в нем была вовсе не умеренной, как это представляется автору, а прямо-таки вопиющей. Ламаистская церковь стремилась заставить народ смириться с этой несправедливостью, но он боролся и восставал против нее.