Старая дева

Зовите батюшку, звоните девять-один-один.

Мне от щедрот Анны достались овощи на пару, пресные и невкусные, и я задумчиво ковыряла их ложкой. Голод они не утолят, только начнут раздражать желудок.

— Я не слишком жестока с Авдотьей, отец?

— Отправить на многолетнее покаяние всяко более человечно, чем розга, — пожал плечами отец Петр, обстоятельно прожевав кусок мяса. Еда на его тарелке уменьшалась стремительно, но он не испытывал ни малейшего стеснения, накладывая себе еще и еще без чьей-либо помощи. — И нет в том вреда ни телу, ни душе. Впрочем, видят в том и зло поболе, чем порка. Вы спрашивали, как появилось Око. Вот… так, это у вас семейное, Елизавета Григорьевна, на покаяние отправлять, но неужели вам матушка не рассказывала?

Я как могла более искренне притворилась смущенной и ничего толком не знающей, но сочла необходимым пояснить:

— Ее рассказы всегда… отличались, отец, и значительно. Я не знала, какой истории верить, и в конце концов перестала вслушиваться в ее слова. Не то чтобы она много говорила об этом.

— Точно так же ваша пра-пра… увы, я не помню ни имен, ни родства, отправила на покаяние свою девку за то, что та миловалась с ее сыном, — сказал отец Петр, и я не расслышала пеняющие интонации, больше констатацию факта. Это меня насторожило, потому что его отношение могло дать пищу для размышлений. — Отец девки и сотворил после Око, когда барыня была в тяжести и могла не доносить.

Скупо, но именно то, что мне нужно. Никаких эмоций, сухие данные. Так с каким сердцем было создано Око?

— Барыня… разрешилась от бремени? — нашла я самое подходящее выражение, как можно более нейтральное. Я мастер вести коммерческие дела, но переговорщик в таких ситуациях из меня крайне неопытный.

— Да. Но это не спасло ни мать, ни дитя.

И поэтому отец Петр так настороженно относится к вещи, природу которой не знает и сам. Я обдумывала новый вопрос, как раздались тяжелые, будто кто-то гроб тащил, шаги, и на пороге появился Лука, и в самом деле словно придавленный, и в руках он держал нечто, завернутое в грязную, всю в земле, темную тряпицу.

Я нетерпеливо поманила его к себе. Лука двигался, как всходил на эшафот, и в глазах его стояли такое отчаяние и желание убежать как можно дальше, бросив ношу, что я подумала — не поторопилась ли я? Но лучший момент, когда со мной рядом отец Петр. Другого шанса познакомиться с этой штукой может не быть.

— Разворачивай, — велела я, облизав пересохшие губы. Страшно? Пожалуй, да.

Лука подчинился. Тряпку он положил прямо на стол, невзирая на тарелки, моя так была практически полная, и земля сыпалась на стол, на мою юбку, на облачение отца Петра. Но вот Лука закончил и шарахнулся в сторону, а я уставилась на украшение, которое было передо мной.

То самое, с картины.

— Разве он не должен светиться? — изумленно проговорила я. Око было размером с половину моей ладони, на толстой цепочке, я пересилила себя и приподняла его. — Какой он… тяжелый.