Старая дева

Это гостеприимство или они полагают, что я жую с утра лебеду?

— Я приехала по делу, — сообщила я довольно сухо, что старуху, как мне показалось, немного обидело. — И оно не терпит, посему разбуди барина.

Лука топтался рядом — я велела ему не уходить, потому что он знал намного больше, чем говорил, и мог помочь. Может, пока, а может, и в принципе у него были свои интересы, и пока я их блюла. Но была также и вероятность, что он все равно никуда бы не ушел, потому что не сводил взгляд с Ока и предполагал, что я могу его продать. Старуха ушла, и я посмотрела на Луку.

— Говори.

— А… что, барышня, говорить-то? — Лука состроил физиономию деревенского дурачка, но взгляд был пугающе жесткий. — Уйти прикажете?

— Пока не прикажу. Почему ты так на меня смотришь?

Лука опасливо оглянулся. Но комнатка, куда нас привели, что-то вроде приемной, была тишайшей, без окон, две двери — в коридор и, наверное, в кабинет барина. Что не отменяло того, что захоти нас кто-то подслушать, сделал бы это влегкую, просверлив пару отверстий в любой стене.

— Таки решили продать, барышня? — решился Лука и вздохнул с непередаваемым облегчением. — То дело. И даст барин за него хорошо.

— Око? Нет. Я просто его надела. Отец Петр сказал, что это обычное фамильное украшение. Зачем мне держать его в земле?

Выходит из меня девочка-девочка или фальшь распознает даже деревенский староста? И был бы Лука еще наивен…

— Так барин же сосновский его купить хотел. Вы не продали. Али забыли? Потом еще Андрей приходил, вроде как до сестры, а я сказал — спрячу-ка от греха подальше. И спрятал.

— Андрей? — переспросила я. Любопытно, или он приходил тогда так, чтобы не попасться мне на глаза, потому что его не удивило совершенно, что я не признала его. Или, что тоже возможно, у барышни была скверная память на лица, что ей давно уже чужой крепостной? — Когда приходил?

— То-о, — покачал головой Лука. — Так Анна его вот как я вас сейчас видала. А он — я до сестры, до сестры. Сдалась ему та сестра, за Оком он приходил, аккурат как вы барину в продаже отказали.

— И когда это было? — повторила я.

Кажется, я начала понимать, откуда пошла поговорка «память девичья». В мире, где не было места магии и чудесам, лет двести назад оказалась такая же вот… попаданка. Зато я могу с гордостью сказать, что своим беспамятством обогатила местные фразеологизмы.

— Да год назад? Весной то было.

— И что скажешь? Продавать Око барину или нет?

Лука разрывался. Я понятия не имела, на что он надеялся, с одной стороны — деньги нужны, а Око — что в нем особенного. Чудеса отец Петр способен творить и без Ока, разве что Степанида?..

Что говорил мне Андрей? Барин сохнет по Степаниде. И я пожалею еще о своем отказе. Все, все, что вокруг меня происходит, завязано на этой дорогостоящей безделушке? Да что она, черт ее возьми, такое, что люди сходят по ней с ума, но при этом никаких прочих предложений — из города, например — мне о продаже не поступало?

Дверь открылась, на пороге возник дедок в халате. Он, вытянув шею, всматривался в меня, в Луку и не шевелился. Старик сжимал в руке трость, но держался довольно прямо, я затруднялась сказать, сколько ему лет. Седой как лунь, глаза бесцветные, лицо в глубоких морщинах, руки в пятнах. Больше восьмидесяти, но это на мои, более привычные мерки, здесь можно смело сбросить как минимум десять лет, чтобы получить престарелый возраст.