Тайна двойного убийства

— Да что он брал-то? Кражу только и брал. Не думал, что Шершевича достанем, еще, поди, надеялся: у того везде рука, выручит из беды. А как прижало, так каждый на другого валит. Во психология!

За разговорами мы не услышали шагов в коридоре.

— Вот они где, голубчики, — ворчливо сказал прокурор, входя в мой кабинет, — я тебя как просил, Наталья Борисовна? Информируй меня, не томи. А ты?

— Василий Семенович, — стала оправдываться я, — поздно было сперва, а потом слишком рано…

— То поздно, то рано… — перебил меня Буйнов, — что у вас?

— Оговор! — враз произнесли мы с Антоном это мерзкое слово, и рука Буйнова потянулась к бритой голове, стала поглаживать, разминать затылок… Всем нелегко… Всем, кто знает цену справедливости.

Выслушав нас, Буйнов сказал:

— Гулина сегодня же освободить. С приписками и хищением на "Радуге” справиться будет несложно. На первый план выходит гибель Сватко.

Он помолчал, опять погладил затылок и продолжил:

— Это ее письмо… дневник… что было в бедной голове женщины? И не казнила ли она себя сама, пережив такое потрясение: крах всех иллюзий относительно Шершевича, страх нового одиночества, угрызения нечистой совести?..

Буйнов поглядел на нас, ожидая, может быть, возражений.

Но мы молчали.

— Потому и передала дневник Любарской, письмо вложила… Или все же?.. Если верить письму, а почему мы не должны ему верить, раз факт оговора подтвердился?

— так, если верить письму, решительный разговор состоялся, и Сватко поддержки у Шершевича не получила. Шершевич же опасался разоблачения… С Гулиным-то вон как круто расправились! Да еще нашими руками, — горечь была в словах прокурора, — короче, — он встал, — заканчивайте эпизод с Гулиным и с новым планом расследования — ко мне.

И вышел.

— Эпизод с Гулиным, — повторила я. — Слышал, Антон? Дело Гулина уже только эпизод, значит, мне же работать по нему и дальше. А как?

— Обмозгуем, — серьезно ответил Антон, — не журись, обмозгуем. Вон какие дела раскрутили, справимся и с этим.

Оставив мне протоколы допросов и очной ставки Шершевича и Паршина, он ушел "подбирать хвосты”, как выразился сам. Встретиться мы договорились вечером.

Все документы были готовы, в коридоре ждала меня Гулина, с которой я собиралась переговорить до отъезда, но вдруг противный и не желавший покидать мой кабинет уродец-телефон внутренней связи потребовал меня к прокурору. А там ждал меня новый сюрприз.

Василий Семенович, разгоряченный и злой, показал мне на стул, приглашая садиться, а сам продолжал разговор с мужчиной, по-хозяйски удобно сидевшим за приставным столом. При моем появлении мужчина оглянулся, и я узнала его: Лебедев, тот, исполкомовский куратор "Радуги”, что обещал мне неприятности. Быстро же прискакал, значит, уже о чем-то осведомлен.

— Повторяю в присутствии следователя, которому вы в нарушение закона уже угрожали, — говорил Буйнов сердито, — что никаких сведений по делу Шершевича, — "Шершевича”, отметила я про себя, — мы вам давать не вправе. Закон — это раз. А вам, — прокурор сделал ударение на этом слове, — следует подумать еще и об этике.