Тайна двойного убийства

Я читала исповедь одиночества, историю душевного взлета и морального падения. Сватко была рядом со мной всю эту ночь, такую короткую и бессонную. Мы вместе пережили предательство, страдали. Потом любовь. Осенняя, последняя, радостная и горькая. Забыта прошлая боль, разумная природа изгнала муки и наполнила жизнь новым смыслом — ее снова любили. Я уже знала, чем это кончится. Я знала, а она нет. Потому шла без оглядки за любимым, не замечая вокруг ничего, глядя на все его глазами. Не заметила, когда помощь переродилась в подлость. Не спохватилась, шла следом, не свернула с проторенной негодяем дорожки.

И только последние страницы полны новой горечи и муки.

Вот эти слова, уже прочтенные мною:

’’Так быть не должно. Все отдам ему, даже свою жизнь. Но только свою. Чужой жизнью располагать я не вправе. А получилось, что я уничтожила человека.

Виктор, победитель, зачем тебе эта победа? Зачем такая победа над человеком, пусть и причинившим тебе зло? Может, ты и не победитель вовсе, а тоже жертва? Тебя опутали, обманули? Хочу верить, что это так. Завтра я открою тебе глаза. Кроме меня этого никто не. сделает. И потом, Рената. В какое положение мы поставили Ренату?! Ты сказал мне: "Сделай доброе дело”. Но добрые дела не делаются таким грязным способом. Разве доброе дело я сотворила? Я лжесвидетель. Но это я — ты располагал моей совестью, как и жизнью. Только моей, а сколько замешано здесь? Нет, завтра мы с тобой все решим по чести, по совести, чего бы это ни стоило.

А если ты не решишься, правду скажу я. Тот человек невиновен. Мы должны ответить за то, что с ним сделали”.

Запись на этом кончалась, даты под ней не стояло. Когда написала это Сватко? О разговоре со мной — ни слова. Не сочла существенным или не успела записать?

Какие события произошли после этого? Почему она отдала дневник подруге?

Новые вопросы. Измученная и потрясенная, я закрыла толстый блокнот. В нем оставалось много чистых страниц, которые никогда не заполнятся.

Пора было и мне отдохнуть, силы нужны для нового дня, обещавшего быть снова трудным. Но сон не шел, я вновь зажгла лампу, взяла в руки блокнот, полистала, в который раз прочла последние листы.

Значит, Галина Михайловна сама назвала себя лжесвидетелем. А свидетельствовала она против Гулина, другого дела попросту нет.

И, следовательно, о Гулине она сказала неправду. Но как же заявления, деньги, понятые — неужто все это провокация?!

Я ворочалась на своем диванчике, одолевали мысли.

Само слово — провокация — было мне отвратительно. Но за этим словом стояли события и люди. Что будет, что будет! Как мог Захожий не почувствовать, не заподозрить?! Доказательства вины Гулина ему были принесены, что называется, на блюдечке с голубой каемочкой. Сама эта легкость дела, услужливость заинтересованных людей должна была насторожить, но…

Урок легковерия, оплаченный такой дорогой ценой.

Мне захотелось чаю, я встала, переложила блокнот на стол, и он раскрылся на последней, чистой странице. Картонная белая корочка вложена была в красную обертку, и мне показалось, что она отстает, чуть приподнимается над картоном.