Лу Саломе

Не успевают они вернуться в Петербург (26 июля), как Лу, уже на следующий день, оставляет Рильке одного и уезжает к брату в Финляндию, в их летнюю семейную резиденцию в Ронгасе. И хотя Райнер, поселившись в гостеприимных покоях пансионата «Централь», ежедневно работает в библиотеке, встречается с литераторами и художниками, он чувствует себя как брошенный на произвол судьбы ребёнок. Четвёртого августа он пишет ей об уже уничтожен-ном «отвратительнейшем письме», которое ему продиктовали тоска и молчание Лу, добавляя: «Возвращайся поскорее! Ты не представляешь, как долго могут тянуться дни в Петербурге…» Однако она не вернулась сразу же после его горячего призыва: возмущённая, она смяла и бросила в печку его «детское» письмо. Лишь 22 августа они, временно примирённые, выехали в Берлин.

Берлинский экспресс набирал скорость, неся в чреве своём странную пару. Вспышки отчуждения и близости пульсировали в тесном пространстве купе. Бледный юноша и женщина с волевым разлётом бровей играли в свободные ассоциации.

«Вы говорите слово, и партнёр говорит любое слово, какое придёт в голову. Мы так играли довольно долго. Неожиданно мне пришло в голову объяснить, почему Рильке захотел написать свою повесть о военной школе, и я ему сказала об этом. Я ему объяснила природу бессознательных сил, которые заставляют его писать, потому что они были подавлены, когда он был в школе. Он сначала засмеялся, а потом стал серьёзным и сказал, что теперь он вообще не стал бы писать эту повесть: я вынула её из его души. Это поразило меня, тут я впервые поняла опасность психоанализа для художника. Здесь вмешаться — значит разрушить. Вот почему я всегда отговаривала Рильке от психоанализа. Ибо успешный анализ может освободить художника от демонов, которые владеют им, но с ними вместе могут уйти и ангелы, которые помогают ему творить».